Все наши предшествующие рассуждения дают опору для правильных заключений о значении и характере наших Евангелий как литературных памятников. Они воспроизводят благовестие Господа- величайшее событие мировой истории и бесконечное проявление благости Божией – и имеют первостепенную важность уже вследствие одной возвышенности своего предмета. Но они не преследуют никаких посторонних интересов, кроме возможной точности своих сказаний сообразно нуждам верующих. Естественно, что, совпадая с историческим фактом искупления по своему содержанию, они сходятся с ним по самой цели – привести всех ко Христу. В этом случае труд священного писателя вполне параллелен подвигу апостола-проповедника, который возвещает одного Христа, но желает, чтобы Он сделался достоянием ума и сердца каждого верующего. Единство материи при разнообразии форм – вот результат подобных действий, в равной мере приложимый и к устному благовествованию и к письменному повествованию. Отсюда – общность синоптического типа и его вариации в редакциях Матфея, Марка и Луки Апостольское слово прежде всего встретило удобный для себя элемент в тех, которые – подобно Симеону Богоприимцу и пророчице Анне – «чаяли утешения Израилева» и «постом и молитвою служили Богу день и ночь» (см. Лк. 2, 25, 37). Но его побеждающая сила не знает человеческих ограничений и, переступая национально-расовые и религиозные рамки, покоряющим образом действует и на тех, иже от Кесарева дому (Флп. 4, 22)413, «чужды заветов обетования, не имели надежды и были безбожники в мире» (Еф. 2, 12). Не менее того оно подчиняет себе и тех, кто – вместе с Дионисием Ареопагитом – видел в настоящем непосредственное предуготовление к будущему и был проникнут мыслью о праведном суде и воскресении мертвых (Деян. 17, 31–32, 34). На эти именно потребности и рассчитаны наши три первых Евангелия: одно идет навстречу еврейским ожиданиям спасения и славы, другое просвещает «атеистический Рим», третье обращено к «эллинистам», полным еврейских религиозных идеалов, но уже испытавших воздействие греко-римской культуры; последние должны были составить связующий цемент для образования стройного здания Церкви, которая своей вершиной возводит всех членов в истинную обитель – на небо (2Кор 5, 1–2; Флп. 3, 20). Но, воспринимая всех в свои недра, христианство не искореняет и не подавляет законных стремлений человеческой природы: лучшие из них оно освящает и возвышает, указывает новые задачи и дает более действительные средства. Понятно, что не забыта была и эта сторона, где познание Писаний мирно уживалось с красноречием и горением духа, как это было в Аполлосе (Деян. 18, 24–25), совмещавшем в себе благоговение израильтянина и смирение недостойного христианина с широтой научного образования и роскошью эллинской премудрости. Апостол Иоанн предлагает величайшее ведение, отвечающее запросам человеческой мысли.

Ясно отсюда, что наши Евангелия суть памятники исторические не только потому, что они отображают в себе реальный факт – действительное благовестие Христово, – но еще и в том отношении, что представляют постепенное образование Царства Божия, разрастание горчичного зерна в ветвистое дерево, последовательно осеняющее всю вселенную.

Господь Искупитель, будучи началом христианского развития, есть вместе с тем и вечно неизменный краеугольный камень всей жизни возрожденного человечества. Потому и евангельские писания, сообщая «об устроении нашего спасения», содержат, по замечанию сщмч. Иринея, «будущее основание и столп нашей веры» на все времена414. И если мы внимательно всмотримся в их существо, то должны будем убедиться, что и это требование выполнено в совершенной мере. Единый божественный образ Спасителя в них раскрывается в формах, приспособленных не к той или иной эпохе только, а для всех периодов миробытия. И обозначенные выше особенности человеческих обществ апостольского века относятся ко всем людям, отмечают всегдашние типы человеческих желаний и стремлений. Одно «есть» немыслимо для нас без предшествующего «было», и каждый из нас неизбежно связывает настоящее с прошедшим. Христианство также не было явлением ex abrupto [неожиданным]; оно возросло на почве ветхозаветного откровения и представляет его завершение. Матфей и раскрывает его с этой стороны, показывая евреям могущественного законодателя, божественного царя, пророка вселенской Церкви. В этом виде оно по духу восприняло в себя всё, что было великого и прекрасного в прежние времена, и пером евангелиста оно изображается как одно из самых решительных и спасительных действий промысла в ходе национальной истории. В этом смысле первое Евангелие соответствует потребностям всего человечества, привыкшего углубляться в даль веков и там находить, чем оно движется и существует сегодня. Но всякий день имеет свою «злобу» и свое значение, помимо своей связи со вчерашним и завтрашним. Его требования не менее настойчивы и неумолимы; они необходимо должны были вызвать удовлетворение со стороны апостолов в особом способе евангельского благовестил, когда христианство оказывается обладающим крепостью и жизненностью независимо от традиций Мориа и Синая, как чисто небесное откровение, величественно раскрывавшееся на глазах очевидцев. Оно – факт, несомненно реальный и исторический. С этой точки зрения оно и живописуется нам в Евангелии Марка, который дает краткий и рельефно-пластичный рассказ о служении Господа без специальных введений насчет предуготовительных к нему моментов. Он понимал, что грозный Рим, наложивший свою железную руку на все царства мира, мог преклониться только перед могуществом Бога, Которому всё покорно по одному мановению. У него, как и у св. ап. Павла, христианство представляется по преимуществу силой Божией (Рим. 1, 16) во Христе, обнаруживавшейся на протяжении всей Его жизни. С этой стороны оно остается вечно побеждающим человека и среди неустойчивой и быстротечной смены явлений и положений дает ему возможность устроить прочное настоящее, без какого немыслимо земное существование. Само в себе последнее есть только точка между прошедшим и будущим и неизбежно исчезает, если за ним нет дальнейшего, что бы его продолжало. Начало нашей эры было эпохой всеобщего отчаяния и болезненного разложения: Христос избавляет его от этих язв, исцеляя несчастного расслабленного, который был не в состоянии погрузиться в живительные воды Силоамского источника (Ин. 5, 7–9); Он собирает под отеческий кров всех блудных сыновей, ушедших в далекую страну (Лк. 15, 20 ss.), открывая им путь к правильному гражданскому и религиозно-нравственному процветанию; Он проливает яркий свет будущей славы, отверзая двери рая раскаявшемуся разбойнику (Лк. 23, 43). Объективную мощь христианства, как она открывалась взору Марка, Лука соединяет с его универсальностью. Христианская вера есть сила центробежная, распространяющаяся до последних периферий и захватывающая на своем пути всех и каждого; но она точно так же и сила центростремительная, сплачивающая всех людей в целое человечество неразрывными узами братства и поглощающая в общей гармонии и кастовые подразделения, и индивидуальные исключительности самолюбия и самопревозношения. Стремление к личному благополучию здесь сочетавается с благоденствием всех, в последнем находит опору для уверенности в своем будущем и на почве взаимной солидарности окрыляется светлыми надеждами касательно своей прочности. А тогда в совокупной и согласной работе всех для пользы каждого и идеал христианского совершенства постепенно воплощается на земле, и естественно возгорается потребность к возможному слиянию с ним, когда лучшее в человечестве находит соответствие и отзвук в недосягаемо божественном. Для таких лиц необходима история духовная, таинственная, и она представлена апостолом Иоанном, который показывает, как пылкие вожделения нашего духа осуществились в жизни Господа, а лучшие чаяния утверждаются и направляются Его собственным словом. Христос рисуется у него в премирном и безначальном отношении к Отцу; Он – вечное и всегда Себе равное откровение Бога в прошедшем, настоящем и будущем, как Творец, Искупитель и Судия (Ин. 1, 3; 10, 15; 12, 48). Теперь прошедшее есть корень настоящего, настоящее – основа будущего.

Таким образомτετρακτύς[четверица] наших Евангелий исчерпывает все возможные пути и не оставляет без сродного благовествования ни одного периода жизни, ни одного запроса человеческой природы на всём протяжении мировой истории и при всём разнообразии рас и индивидуальностей. Ввиду такого своего характера они навсегда останутся столпом и утверждением истины на все времена и навеки будут иметь основоположительное значение христианской веры, потому что первоисточник ее, Христос, – неизменный идеал для человечества при всех различиях его состояний, при всех особенностях его желаний и надежд – изображается соответственно естественному развитию всякой христианской души, которая всегда направляется от Матфея через Марка и Луку к Иоанну, но никогда не наоборот.

Ясно отсюда, что, возникшие в апостольскую эпоху и применительно к тогдашним обстоятельством времени, места и народонаселения, наши Евангелия обладают характером всеобщности и абсолютной обязательности, чуждой исключительно хронологических и национально-индивидуальных ограничений. А это, в свою очередь, вызывает вопрос: насколько условия их происхождения оправдывают и объясняют подобные качества их? Как личные свойства и известное положение писателей могли привести к такой универсальности их произведений? В какой мере они могут быть историческими и сами по себе, и по сравнению с апокрифически-еретическими сказаниями? Всё это, в конце концов, очевидно вынуждает нас к литературному исследованию каждого из нынешних Евангелий в отдельности, с той целью, чтобы таким детальным изучением достигнуть правильного разумения их свойств как памятников исторических и законоположительных.

Обращаясь к ним с такими запросами, мы – при первом взгляде- испытываем некоторое разочарование и не находим надлежащего удовлетворения. Только одно из них носит имя апостола, личность которого ярко отпечатлевается на его творении; прочие лишены индивидуальной окраски. Скудость и темнота раннейших исторических известий о Евангелиях не вознаграждаются полнотой и ясностью позднейших воспоминаний. За исключением Иоанна Богослова, никто из евангелистов не оставил по себе заметных следов в летописях первого века, а предание слишком мало прибавляет к тем случайным заметкам, где встречаются их имена. Всё это весьма усложняет и сильно затрудняет задачу внешне-литературного обозрения наших Евангелий. Но, всматриваясь в дело глубже, мы скоро убеждаемся, что всё это служит прямым свидетельством истинности церковного верования. Если сравним наши надписания с пышными титулами евангельских контрафакций, под авторитетом Иакова, Никодима, Петра и Павла, то мы легко найдем, что в последних автор стоит в решительном противоречии со своим произведением, тогда как в канонических памятниках усматривается гармоническое согласие. Равным образом всё, что дают посторонние источники о Матфее, Марке, Луке и Иоанне, встречает близкое соответствие с теперешним характером их писаний. Сколько бы ни была сомнительна точная дата каждого из них, неоспоримо, однако же, что они разделяются известными промежутками времени – весьма длинными по сравнению с быстрым ходом и непрерывной сменой событий- и относятся к разным эпохам. Первое из них в своем оригинальном виде знаменует собой тот период, когда апостолы еще ходили вместе в храм в час молитвы (Деян. 3, 1); Иоанново, видимо, предполагает, что Иерусалим уже был попираем язычниками (Лк. 21,2 4) и дом Израилев запустел (Мф. 23, 38). Понятно, что всё это должно было отразиться своеобразным колоритом письменного благовествования, которое носит на себе и отпечатки индивидуальных свойств его редакторов. Мытарь Галилейского озера, спутник апостола Павла, сын (1Пет. 5, 13) и «истолкователь» Петра различаются между собой не менее, чем и от пророка Апокалипсиса. И все эти особенности личных качеств и исторических условий, насколько наши знания простираются к началу христианской эры, стоят в полной пропорциональности с характером наших Евангелий.

Обратимся теперь к каждому из них и рассмотрим их в последовательном порядке.