Эту мысль прежде других с совершенной определенностью выразил блж. Августин: «Marcus eum (Matthaeum) subsecutus, tamquam pedissequus et breviator ejus videtur. Cum solo quippe Joanne, nihil dixit; solus ipse, perpauca; cum solo Luca, pauciora; cum Matthaeo vero, plurima; et multa pene totidem atque ipsis verbis, sive cum solo, sive cum ceteris consonante» [Марк следует за ним (Матфеем) и предстаёт как бы его сопроводителем и сократителем. Ибо не сказал ничего, что было бы общим с одним только Иоанном; сам от себя сказал совсем немногое; совместно с одним Лукой – еще меньше; но более всего именно с Матфеем. Кроме того, он многое передает почти в точности теми же словами, что и Матфей, совпадая в таких случаях либо исключительно с ним, либо и с другими евангелистами375. Это положение в наше время – по ходу прежних попыток разъяснения синоптической проблемы – может считаться единственно плодотворной теорией.

Теперь она представляется нам собственно в трех формах:

1. Первая фракция ученых, строго придерживаясь Августина, заявляет, что Марк пользовался Матфеем, а Лука – обоими вместе376. При этом одни непосредственным источником для второго евангелиста считают арамейский оригинал Матфея, думая, что греческая версия его сделана уже под влиянием Марковой рецензии; другие ссылаются в дополнение на устное предание и некоторые утраченные записи, более или менее отрывочные; третьи по крайней мере не отрицают прямо воздействия апостольской традиции.

2. Ко второй категории могут быть отнесены те ученые, которые- со времен Грисбаха377и по его примеру- разделяют мнение Климента Александрийского, что Евангелия с генеалогиями появились прежде всего (προγεγράφθαι ἔλεγεν τῶν εὐαγγελίων τὰ περιέχοντα τὰς γενεαλογίας.Τὸ δὲ κατὰ Μάρκον ταύτην ἐσχηκέναι τὴν οἰκονομίαν... [он говорил, что первыми написаны Евангелия, где есть родословные. А Евангелие по Марку возникло при таких обстоятельствах...]378). В таком случае первым является Матфей, его перерабатывает Лука, а Марк пользуется трудами обоих предшественников.

3. Остается еще третья комбинация – присудить пальму первенства Марку и за ним уже поставить Матфея и Луку в том или ином порядке. Эта последняя форма признаётся теперь наиболее научной и может быть названа в строгом смысле заключительным словом экзегетической изыскательности379.

Как видим отсюда, сторонников анализируемой гипотезы больше всего разделяет вопрос о хронологической и генетической последовательности наших Евангелий, поскольку не все они допускают принятый Церковью порядок канона: Матфей, Марк и Лука. Но такое невнимание к голосу церковного предания равняется прямому отрицанию исторических свидетельств, когда всецело дóлжно исходить из них, а потому не имеет научной ценности. Вот наглядные аргументы слабости этих попыток380. Многие усиливаются раскрыть композицию Марка на основании прямой литературной зависимости его от Матфея и Луки. Есть и немало оправдательных документов в пользу такой мысли, но торжество ее составляет Мк. 1, 32, где, говоря об исцелении Христом больных и бесноватых в Капернауме, писатель определяет хронологический момент этих событий с двух сторон:ὀψίας δὲ γενομένης, ὅτε ἔδυ ὁἥλιος[при наступлении же вечера, когда зашло солнце]. В параллельных местах Мф. 8, 16 замечает:ὀψίας δὲ γενομένης[при наступлении же вечера], а Лк. 4, 40:δύνοντος δὲ τοῦ ἡλίου[при захождении же солнца]. Фраза Марка, очевидно, совмещает в себе оба этих показания, посему делается вывод, будто и вообще этот евангелист компилирует своих предшественников381. Однако удвоение есть, скорее, особый литературный прием Марка, так как подобные примеры у него не редки (Мк. 1, 35:πρωῒἔννυχα λίαν[рано утром, совсем затемно]; Мк. 14, 12:τῇπρώτῃἡμερᾳτῶν ἀζύμων, ὅτε τὸ πάσχα ἔθυον[в первый день опресноков, когда закопали пасхального агнца] Мк. 16, 2:λίαν πρωῒ <…>ἀνατείλαντος τοῦ ἡλιου[весьма рано <…> при восходе солнца]) и не всегда могут быть выведены из других синоптических текстов. В данном случае прибавка «истолкователя Петрова» не отсылает необходимо к редакции Луки и объясняется совершенно естественно. Дело в том, что Матфей не указывает точно дня недели, когда происходили описываемые им события, и для него достаточно было общего выражения, что это было вечером. Но Марк прямо приурочивает их к субботе (Мк. 1, 21, 29–31), когда воспрещался всякий труд; это вынуждало его отметить, что больных приносили к Спасителю в дозволенное законом время – по захождении солнца, откуда уже начиналось наше воскресенье. Другие доказательства не менее шатки – и всё-таки не в них смертельный пункт этой гипотезы, а в самой основной мысли. Допустим, что Марк занимает последнее место и просто сокращает труды Матфея и Луки, которые восполняются весьма незначительно382. Не имея сказать чего-нибудь нового и оригинального, он должен бы прямо порекомендовать свои источники; это было бы столь же полезно для его намерений и избавляло от тяжкого плагиата. В равной мере при такой точке зрения было бы непонятно и уважение к нему Церкви, где его писание всегда владело высоким авторитетом наряду с прочими. Значит: рассматриваемая гипотеза не представляет достаточных причин к возникновению второго Евангелия и оказывается еще более слабой при решении синоптической проблемы в ее целом. Если стилистические и другие особенности Марка обнаруживают в нем только breviatorʼa [сократителя] Матфея и Луки, то нужно приложить ту же мерку и к последним. Но к каким бы искусственным комбинациям мы ни прибегали, на этом пути ни Лука не объясняется из Матфея, ни Матфей из Луки, ибо каждый из них содержит много оригинального. Поэтому вполне справедливы для разбираемой теории слова Б. Вейса, что «она есть чистое заблуждение и ведет лишь к тому, что извращает и затемняет действительное положение дела»383.

Отвергая разобранный взгляд по чисто научным побуждениям, мы получаем здесь и немалое назидание для себя. Исследованное мнение покоится на мысли, что евангелисты – простые литераторы в нашем смысле, писавшие в ученых кабинетах с возможно обширной библиотекой пособий под руками. Нет ничего более ложного, чем это предположение, не оправдывающее самого себя и неестественное по соображению обычаев апостольской эпохи и характера новозаветной письменности. Евангелия являются тогда бессвязной мозаикой различных фрагментов, механическим конгломератом, происхождение которого случайно и необъяснимо из существующих материалов, цель же непостижима и даже позорна! Если такое воззрение непозволительно и ненаучно, поскольку запутывает дело, то необходимо признать за истину, что чисто литературные приемы современной критики не должны иметь места в синоптической проблеме. Она заключается не в том, чтобы свести одного евангелиста к другому, а требует только показать, не было ли взаимное знакомство их одним из факторов в способе литературного образования их писаний. И когда получится ответ утвердительный, это нимало не будет означать, что тот или иной евангелист не был самостоятелен или не имел независимых сведений о раскрываемых им предметах и, почерпая данные из своих источников, только разбавлял взятое собственными прибавками. Этот факт раскроет нам лишь общий характер и внешний вид синоптических Евангелий; душу их всегда будет составлять личная самобытность писателей, под руководством Духа Божия изложивших дела и речи Господа в сходной форме, по данному кем-либо из них образцу. По этой причине, разделяя гипотезу пользования в ее сущности, мы заранее ограждаем себя в следующих отношениях. Одна она сама по себе недостаточна для решения синоптического вопроса и неизменно постулирует мысль, что евангельская материя по своему содержанию была одинаково известна и Матфею, и Марку, и Луке. Потому зависимость их нисколько не исключает их полной оригинальности и служит только ключом к уразумению литературной обработки их писаний.

В противовес унижению Марка другие ученые украшают его особенным ореолом, усматривают в нем первохристианский эпос (Фолькмар) и находят корень остальных синоптиков384. И нельзя отрицать, что здесь есть своя доля правды, поскольку именно второе Евангелие блещет такой непосредственностью воспроизведения, что к нему всего менее применимо понятие компилятивности. Но при всём том само по себе оно не может объяснить ни особой конструкции, ни специального содержания синоптических повествований. Мы уже говорили, что не в строгом смысле Марк в первой части придерживается Луки, а во второй склоняется к порядку Матфея385. Очевидно, что его план не в состоянии раскрыть нам, как сложился постепенный ход евангельского рассказа у других синоптиков. Равным образом и в самой исторической материи Марк беднее последних и недостаточен в качестве их источника, а сжатостью и суммарностыо изложения скорее указывает, что он сокращает или намекает на более полные редакции, но уж никак не может служить оригиналом их. Для примера сошлемся на эпизод искушения Христа в пустыне, которого Марк (Мк. 1, 12–13) касается лишь несколькими штрихами, между тем Матфей (Мф. 4, 1–11) и Лука (Лк. 4, 1–13) передают о нем весьма подробно. Ввиду таких обстоятельств поклонники Марка принуждены прибегать к самым смелым догадкам и фантастическим гипотезам. Так, греческий Матфей считается явившимся позднее всех и на основании их – после того как Марком воcпользовались арамейский его прототип и Лука386; иные вместо нашего второго Евангелия ставят во главе прото-Марка, выводя из него Ur-Матфея [перво-Матфея], девтеро-Марка, девтеро-Матфея и Луку и т. д.387

Всё это свидетельствует, что Марк не дает нам ни синоптического распорядка, ни самого содержания и заставляет нагромождать множество неизвестных, а при этом немыслимо никакое математическое вычисление. И сам Фолькмар должен сознаться, что все Ur-Матфеи, Логии, Ur-Марки суть простые создания критической фантазии. По этой причине нельзя не согласиться с Кеймом, который пишет: «В евангельской критике самая обычная вещь – пренебрежение хронологическими вопросами, когда должно быть совсем противное. Хронологические данные литературных отрывков имеют преимущественное право говорить там, где остальные признаки их происхождения и сродства так темны и в то же время противоречивы»388. Но по отношению к нашим Евангелиям порядок теперешнего канона указывает вместе с тем и на их хронологическую преемственность389. Его мы находим в большинстве греческих манускриптов и древних версий, равно как у Иринея390, автора Мураториева каталога, Оригена391и дальнейших писателей. При этом общепризнанным было, что по времени Матфей первый, а Иоанн последний; Марк ставится прежде Луки почти всеми древними свидетелями, за исключением одного Климента Александрийского392. Было бы несправедливо умолчать, что часто писания апостолов (Матфей-Иоанн) предпосылались произведениям учеников апостольских (Марк-Лука; реже Лука-Марк)393. Но здесь явно сказывается схематизм системы, чуждый хронологической точки зрения, как это показывают слова Тертуллиана: nobis fidem ex apostolis Joannes et Matthaeus insinuant, ex apostolicis Lucas et Marcus instaurant [апостолы Иоанн и Матфей вкладывают в нас веру, апостольские же мужи Лука и Марк возрождают ее]394. По всем этим соображениям и мы должны следовать наиболее достоверному в этом вопросе, что из наших Евангелий сначала появилось Матфеево, а за ним уже Марка и Луки.

Другим пунктом разделения у поборников гипотезы взаимного пользования служат неизвестные источники, кроме самих синоптиков. Из таких самую видную роль до последнего времени играет еврейский оригинал Матфея, который обыкновенно отождествляют с Папиевымиλόγια[речениями] и представляют сборником речей Господа с краткими историческими введениями и пояснительными примечаниями или без них. Но хотя и нельзя принять мнение Гуга, что наше первое Евангелие сразу было написано на греческом языке395, – тем не менее еврейский оригинал его есть нечто в высшей степени гипотетическое. В своем первичном виде он не сохранился до нас даже в кратких отрывках, а слова Папия слишком общи и скорее дают место мысли, что в существенном он совпадал с нынешней греческой редакцией. По этой причине вводить в запутанную синоптическую задачу еще новый член, совершенно неведомый ни по качеству содержания, ни по объему или форме, значит намеренно усложнять дело и загромождать и без того тернистый путь. Один лишний икс в ряду других никогда не упрощает и не облегчает решения. Затем: раз вступив на почву чистого вероятия, мы и сами не удержимся в пределах только перво-Матфея, а тем более не запретим другим нагромождать «прото-девтеро-трито» на всех прочих синоптиков. Снова откроется простор для причудливой игры в псевдонаучные догадки и остроумие вместо надлежащего освещения предмета. Для устранения этой печальной и неизбежной опасности мы должны ограничиться лишь каноническими текстами синоптических повествований, как это необходимо и по ходу рассмотренных гипотез. В них часто супплементарный источник допускается лишь для объяснения одного синоптика, а другие выводятся уже из последнего. Ясно, что собственно для синоптической проблемы этот источник бесполезен. В других случаях признают такие дополнительные записи для всех или двух евангелистов по той причине, что композиция каждого не раскрывается всецело из них самих. Но она, конечно, не будет понятнее, если мы предположим некоторые неизвестные «нечто». Для нас это явление служит новым доказательством того, что зависимость синоптиков не равняется рабскому компилированию и не должна быть разумеваема в этом смысле, поскольку все они обладали одинаковыми сведениями в евангельской истории и в равной мере почерпали из апостольского предания. Ввиду неотразимой доступности для всех этого последнего, всякие иные, побочные источники для оригинальных и особенных синоптических отрывков становятся излишними и ненужными.

Итак: Матфей, Марк и Лука в этой хронологической преемственности и в их настоящем виде – вот единственно законные средства к разрешению синоптической проблемы. Она прежде всего требует объяснить характер содержания и распорядок синоптического материала. Особенность этого последнего заключается в том, что он касается преимущественно галилейского периода жизни Искупителя и событий страдания, смерти и воскресения, исключая Его служение в Иудее и Иерусалиме. Теперь вопрос: как и по каким побуждениям Матфей дозволил такое ограничение первохристианского предания и почему сделал такой намеренный выбор? Ответа на это нужно искать, конечно, в обстоятельствах происхождения первого Евангелия. По твердому и научно несомненному церковному преданию, оно написано для христиан из евреев и имеет целью доказать, что именно Господь Спаситель есть обетованный Мессия. Положение это не могло быть аргументировано и оправдано иначе, как самой строгой параллелизацией жизни и дел Иисуса из Назарета с идеальным образом Избавителя Израилева – по духу, смыслу и букве ветхозаветных проречений и предуказаний. Естественно, что такая специальная задача вызвала неизбежное ограничение во всестороннем богатстве перво-христианского предания выделением из него лишь сродной материи – такой, которая непосредственно выражала и воплощала идею евангелиста, помогая ему удовлетворить народившимся потребностям иудеохристиан. В чем должно было сказаться это ограничение, можно заключать из сравнения синоптических повествований с духовным богословием апостола Иоанна. Сличая их между собой, мы невольно убеждаемся, что здесь перед нами две картины из жизни Искупителя. Первая озаряется тихим и спокойным светом нежности и взаимной любви – она запечатлена мягким колоритом и полна нежных тонов, как мирный ландшафт под лучами яркого светила, изредка затемняемый налетающими облачками. Вторая носит мрачный отпечаток и отражает борьбу страстей: горизонт подернут густыми тучами, слышатся зловещие и неумолкающие раскаты приближающейся бури, и солнце с трудом, хотя и победоносно, пробирается среди хаоса разъяренных стихий. В первом случае мы видим постепенное и ясное осуществление мессианского идеала, во втором – перед нами рисуется узкое понимание его иерусалимским буквоедством и раввинской схоластикой. При таких условиях иерусалимский период служения Господа сам собою приобрел полемический оттенок и получил особый характер. Книжническая недальновидность и саддукейское ослепление не хотят признать «звезду светлую и утреннюю» (Откр. 22, 16) – Спаситель показывает, что Он изначалъное, вечное и эссенциальное сияние присносущной славы. Те кощунственно низводят Его до степени Галилейского мечтателя, не чуждого влияния злой силы, – Он свидетельствует в Себе Сына Божия. Отсюда вытекает, что проповедь Господа за это время содержит возвышенное откровение Своего Божества, обновляющего лицо земли, как она и была создана Им. Мессианская идея совершенно отрешается от национально-теократической точки зрения и входит в связь с глубочайшими тайнами премирной жизни Бога и Логоса. Понятно теперь, что обнимаемая Иоанном эпоха менее соответствовала планам писателя первого Евангелия, ибо Матфей исходит из чисто библейских воззрений, какими полны были его читатели. Притом в Иерусалиме Господь не мог являть Себя носителем ветхозаветных предначертаний, когда истинное значение последних бьто утрачено: Он устранял и отвергал их и не находил удобным провозглашать Себя Мессией в таком ложном смысле. По всем этим соображениям Матфей вынуждался сосредоточиться больше на галилейской эпохе, в течение которой мессианский тип раскрывался последовательно и обнаруживался живо и рельефно, между тем как в Иерусалиме он подвергался великому сомнению и должен был бороться за свое существование. Наконец, издавая свое творение в Палестине и для иерусалимского христианского общества, евангелист, без сомнения, был уверен, что здесь точно известна иерусалимская деятельность Господа, а вполне естественная предосторожность заставляла его щадить чувства верующих, не напоминать им тех горьких слов, какие они вызывали своим упорством Божественному Учителю и какие, конечно, и без того больно отзывались в их возрождавшихся сердцах.

Таковы мотивы, вызвавшие закрепление в письмени преимущественно галилейского служения в нашем первом Евангелии. Следует прибавить к этому, что писатель, однако же, не мог обойти и некоторых других эпизодов, особенно последних дней, ибо смертью Христовой совершено наше оправдание и воскресением дарованы жизнь и спасение.

Таким путем, начавшись – по заповеди Господа – из Иерусалима, письменное благовествование о Нем легко получило тот вид, какой сообщен ему рукой книжного мытаря.

Посмотрим теперь, как эта композиция отразилась у других евангелистов. Прежде всего очередь за Марком в его отношении к Матфею. На протяжении всех своих трудов они рассказывают почти об одних и тех же событиях и материально – со стороны содержания – близко совпадают между собой. Это факт неоспоримый и немалое свидетельство их взаимного литературного знакомства. Всматриваясь ближе в их конструкцию, мы далее замечаем поразительное совпадение в распорядке евангельского повествования. Оба они берут за точку отправления «миссионерские путешествия» Спасителя и к ним приурочивают различные эпизоды. Первое из них заканчивается у Матфея в Мф. 9, 1: ἦλθεν εἰς τὴν ἰδίαν πόλιν[прибыл Он в Свой город], чему у Марка соответствует Мк. 2, 1:εἰσελθὼν πάλιν εἰς Καφαρναούμ[опять пришел Он в Капернаум]. Второе Матфей заключает словами Мф. 12, 9:καὶ μεταβὰς ἐκεῖθενἦλθεν εἰς τὴν συναγωγὴν αὐτῶν[и, отойдя оттуда, вошел Он в синагогу их]; у Марка в параллель этому говорится:καὶ εἰσῆλθεν πάλιν εἰς τὴν συναγωγήν[и пришел Он опять в синагогу] (Мк. 3, 1). Третье у Матфея описывается в следующей главе до Мф. 13, 54:καὶ ἐλθὼν εἰς τὴν πατρίδα αὐτοῦ[и придя в отечество Свое], – и эту формулу Марк воспроизводит почти буквально:καὶ ἔρχεται εἰς τὴν πατρίδα αὐτοῦ[и приходит Он в отечество Свое] (Мк. 6, 1). Четвертое также отмечается возвращением в свой город – у Матфея:ἐλθόντων δὲ αὐτῶν εἰς Καφαρναούμ[когда же пришли они в Капернаум] (Мф. 17, 24); у Марка:καὶἦλθον εἰς Καφαρναούμ[и пришел Он в Капернаум] (Мк. 9, 33). Затем сообщается последнее путешествие в Иерусалим и история страданий. Полагаем, без особых комментариев можно заключать из этих данных, что внешняя схема повествования Матфея точно усвоена и сохранена Марком, который держится его и в детальном размещении событий. Уклонения весьма незначительны. Для первого отдела они выражаются в том, что рубрику о пребывании Христа в земле Гадаринской (Мф. 8, 18–Мф. 9, 1) второй евангелист относит к позднейшему времени – к третьему периоду (Мк. 4, 36–Мк. 5, 21). В дальнейшем изложении Марк опускает известие о посольстве учеников Иоанновых (Мф. 11, 2 ss.), а избрание апостолов (Мф. 10), вместе с исцелением дочери Иаира (Мф. 9, 18–25), рассказывает после (Мк. 3, 14 ss.; 5, 22 ss.) – в третьем отделе, где они оба сходятся между собой – за исключением известия о просьбе фарисеями знамения (Мф. 12, 38 ss.), не имеющегося у Марка, который обогащает его параграфами, включенными им сюда в новой связи. В четвертом отделе Марк раздельно передает о посольстве апостолов на проповедь (Мк. 6, 7–13) и об их возвращении (Мк. 6, 30), о чем Матфей уже ранее передал вместе; евангелист-мытарь снова повторяет заметку об искусительной просьбе знамения с неба (Мф. 16, 1 ss.), что здесь встречается только первый раз у Марка (Мк. 8, 11 ss.), у которого читаем еще о Вифсаидском слепце (Мк. 8, 22 ss.). Все эти уклонения в сравнении с пунктами сходства представляются совершенно ничтожной величиной. Во всяком случае, сколько бы мы ни преувеличивали их значение, они никак не могут указывать на независимость Марка от Матфея, ибо находят для себя достаточные оправдания и побуждения в тексте последнего и ясно выдают намерение первого внести большую хронологическую точность. Легко убедиться в этом самыми простыми соображениями. Несомненно, что первое Евангелие – не чисто повествовательный труд, а скорее историческая дедукция, проникнутая всецело одной идеей и собирающая воедино разрозненные факты. Понятно, что хронология здесь не соблюдается во всей строгости: de facto [в действительности], например, посольство учеников на проповедь не могло тотчас же сопровождаться их возвращением. Если Марк разделяет их, то не иначе как из желания указать обоим моментам надлежащее место. То же и по отношению к другим отрывкам. Как мы знаем, два первых евангелиста особенно разногласят насчет гадаринских происшествий, но Марк прямо дает оправдание определенным указанием дня и часов:ἐν ἐκείνῃτῇἡμέρᾳὀψίας γενομένης[в тот же день, когда настал вечер] (Мк. 4, 35) – и изображением действительной исторической обстановки (Мк. 4, 36). Равным образом, говоря о воскрешении дочери Иаира, Марк пунктуально сообщает, что это было, когда Иисус переправился из области Десятигради396.

Все эти наблюдения ведут к той мысли, что второй евангелист знал труд первого, но не копировал его рабски и чувствовал за собой право дозволять изменения и отступления, считая себя не менее достоверным свидетелем жизни и дел Господа по авторитету очевидца их – апостола Петра. Его писание, поэтому, есть рецензия Матфеева текста, отличающаяся большей хронологической последовательностью и некоторыми особенностими изложения.

Что касается самой формы повествования, то близость обоих синоптиков не может подлежать сомнению ввиду очевидных фактов. К сказанному выше можно присовокупить еще, что только это предположение удовлетворяет научному требованию – объяснить неотрицаемое вербальное их сходство – и что лишь при нем явления подобного свойства будут вполне естественны и понятны. Эта мысль, кажется, не нуждается в излишних подтверждениях посредством сличения текстов, но для иллюстрации ее немаловажно то наблюдение, что, даже удаляясь от Матфея в распорядке событий, Марк тесно соприкасается с ним по способу изложения. Ярким примером этого могут служить хотя бы наставления Господа ученикам об ожидающих их опасностях при совершении апостольской миссии и о поведении их в это время. Первый евангелист приурочивает их к посольству двенадцати (Мф. 10, 19–22), а второй включает в эсхатологическую речь (Мк. 13, 11–13), – и тем не менее выражения обоих звучат согласно и часто сливаются в одном звуке397.

То же можно замечать и касательно чисто исторических фактов, нередко сопоставляемых между собой не хронологически, а по логическим требованиям или даже мимоходом- для простой иллюстрации высказанной мысли. В пользу этого мы сошлемся на повествование о смерти Иоанна Крестителя. Матфей сообщает об этом по поводу того, что Ирод четвертовластник вообразил, будто Христос есть воскресший Креститель (Мф. 14, 1–3 ss.). Ясно, что в действительности эти эпизоды должны были разделяться известным промежутком, как их и воспроизводит Лука (Лк. 3, 19–20; 9, 7, 9), – и однако же Марк в точности следует повествованию Матфееву (Мк. 6, 16–17 ss.), удерживая даже связующую частицуγάρ[ибо]. Едва ли было бы научно признавать такое явление делом чистого случая; оно настолько поразительно, что наш разум необходимо вынуждается допустить более соответствующую причину в зависимости одного евангелиста от другого.

По всем этим соображениям можно с достаточной уверенностью думать, что Марк знал Матфея и так или иначе пользовался его трудом при своей работе. Таким образом, римляне- язычники, долженствовавшие занять место отломившейся ветви, – вступают в царство благодати по тому же благовестию, какое предлагалось и первородным чадам Божиим, и, соединяясь с истинными потомками Авраама, получают возможность славить Владыку Искупителя единым сердцем и едиными устами. Церкви Христовой чуждо разделение эллина и иудея – и Евангелия Матфея и Марка сплачивают их в нераздельное общество верующих своим сходным содержанием письменного изложения. Нельзя не видеть здесь, как авторская свобода гармонически совпадает с планами божественными и подчиняется им, не будучи стесняема и подавляема в человеческой области литературной обработки евангельской истории.

Гораздо сложнее композиция Луки, поэтому трудно с полной осязательностью выяснить его отношения к другим синоптикам. По сравнению с ними он имеет много собственного материала (пять чудес и двенадцать притчей: Лк. глл. 1–2; Лк. 7, 11–18 и 36–50; 10, 1 и 25–42; Лк. глл. 12–16; Лк. 18, 1–14; 19, 1–28; 23, 6–12; 24, 12–53), внесение которого необходимо должно было сильно отозваться на синоптическом плане, а неизбежные при этом вставки, отразились и на способе изложения событий, получивших иную, часто новую и необычную связь. Несмотря на это, нельзя отрицать текстуального совпадения его с Матфеем, Марком и обоими вместе398. Для краткости еще раз напомню слова Господа при исцелении паралитика в Капернауме: «Чтобы вы знали, что Сын Человеческий имеет власть на земле прощать грехи, тогда говорит расслабленному: встань, возьми постель твою и иди в дом твой» (Мф. 9, 6; Мк. 2, 10–11; Лк. 5, 24). Вставочное замечание этой речи представляет только пояснительную глоссу и, конечно, не принадлежит Спасителю. Если же оно одинаково воспроизводится у всех синоптиков, то это могло случиться единственно потому, что они пользовались общей редакцией399. Подобно сему просьба Господу гадаринского бесноватого не мучить его у Марка мотивируется тем, что Господь Иисус приказал духу нечистому выйти из этого человека (Мк. 5, 7–8); Лука (Лк. 8, 28–29) излагает это с пунктуально-фотографической близостью к тексту второго Евангелия, хотя всего естественнее было упомянуть о повелении Спасителя выше: тогда лучше бы сохранилась действительная последовательность моментов в том виде, как они происходили400. Несомненно, что в характере выражения у Луки встречается немало разностей и отличий, но в большинстве случаев это простые особенности стиля, которые находят вполне удовлетворительное объяснение и при предположении литературного знакомства с «истолкователем Петра». Нельзя не заметить, например, что третий евангелист стремится к сжатости речи и сокращает Марка (Мк. 1, 21:καὶ εὐθύς τοῖς σάββασιν εἰσελθὼν εἰς τὴν συναγωγὴν ἐδίδασκεν[и вскоре в субботу вошел Он в синагогу и учил] ­­ Лк. 4, 31:καὶἦν διδάσκων αὐτούς ἐν τοῖς σάββασιν[и Он учил их в дни субботние]; ср. Мк. 1, 28 ­­ Лк. 4, 37; Мк. 2, 15–16 ­­ Лк. 5, 29–30; Мк. 3, 31–35 ­­ Лк. 8, 19–21; Мк. 4, 5, 8–9 ­­ Лк. 8, 6, 8; Мк. 9, 6 ­­ Лк. 9, 33; Мк. 4, 30–32 ­­ Лк. 13, 18–19; Мк. 5, 2–15 ­­ Лк. 8, 27–35; Мк. 11, 15 ­­ Лк. 19, 45–46; Мк. 13, 1–2 ­­ Лк. 21 ,5–6; Мк. 14, 16 ­­ Лк. 22, 13). Еще чаще проглядывает заботливость о правильности слога и аттической его чистоте. Тяжеловесная фраза Мк. 12, 38:βλέπετε ὰπὸ τῶν γραμματέων τῶν θελόντων ἐν στολαῖς περιπατεῖν καὶ ἀσπασμούς ἐν ταῖς ἀγοραῖς... [досл.: остерегайтесь книжников, хотящих ходить в длинных одеждах и приветствия в народных собраниях] – упрощается у Луки (Лк. 20, 46) одной вставкойφιλούντων[любящих], при которой дальнейшие винительные падежи получают свое грамматическое оправдание. Ср. Мк. 12, 44 и Лк. 21, 4. Выражение Мф. 8, 9:ἄνθρωπός εἰμι ὑπὸ ἐξουσίαν,ἔχων ὑπ᾿ἐμαυτὸν στρατιώτας[я человек подвластный, но имею у себя в подчинении воинов] – весьма темно и подало повод к различным переводам и толкованиям насчет иерархического ранга капернаумского сотника; Лк. 7, 8 привносит незначительный штрих –τασσόμενος[назначенный] (послеἐξουσίαν), – и дело разъясняется до очевидности401. Ср. Мф. 11, 8 и Лк. 7, 25; Мф. 5, 25 и Лк. 12, 58; Мф. 12, 44 и Лк. 21, 4402. Негреческий оборот Матфеяπάντες γὰρὡς προφήτην ἔχουσιν τὸνἸωάννην[досл.: ибо все имеют Иоанна в качестве пророка] (Мф. 21, 26) Марк рассекает на две соподчиненные части, но удерживает неэллинистическоеεἶχον(ᾔδεισαν)τὸνἸωάννην[имели (знали) Иоанна] (Мк. 11, 32); Лука же придает ему аттическую легкость и плавность:ὁ λαὸςἅπας<…>πεπεισμένος γάρ ἐστινἸωάννην προφήτην εἶναι[весь народ <...> уверен, что Иоанн есть пророк] (Лк. 20, 6). Точно так же последний заметно устраняет гебраизмы, заменяяψυχὴν αὐτοῦ(וֹנַפְשׁ) [душу свою] Мк. 8, 36 краткимἑαυτὸν[себя самого] (Лк. 9, 25), раскрывая, чтоοὐκ ἀφῆκεν σπέρμα[не оставил семени] (זֶרַע­ потомство: 1Цар. 1, 11; Ис. 59, 21) Мк. 12, 20–22 значитἀπέθανεν ἄτεκνος[умер бездетным] (Лк. 20, 28–29), показывая, чтоἐθαύμασαν[они удивились] Мф. 8, 27 иἐφοβήθησαν φόβον μέγαν[убоялись страхом великим] Мк. 4,41, будучи синонимическими в еврейскомתָּמַהּ[быть удивленным] (Еккл. 5, 7:אַל־תִּתְמַהּ­μὴ θαυμάσῃς[не удивляйся]; Иов. 26, 11:וְיִתְמְהוּ­και έξέστησαν[и изумляются]), выражают постепенную градацию одного и того же чувства, в котором оттенок страха переходит в изумление:φοβηθέντες δὲ ἐθαύμασαν[убоявшись же, они пришли в изумление] (Лк. 8, 25).

Все эти явления склоняют нас к заключению, что и Лука редактировал существовавший ранее синоптический текст Матфея и Марка, как последний сделал это с первым. Но и здесь уже проглядывает некоторое предпочтение Марку; еще заметнее и понятнее оно при воспроизведении исторического хода событий, ибо у второго евангелиста он приобретает большую хронологическую точность, которую третий поставляет одной из важных задач своего труда. Теперь если мы снесем Луку с Марком, то окажется весьма немалое сходство в порядке их повествования. Так, первая часть третьего Евангелия с Лк. 4, 31 по Лк. 9, 17, обнимающая события с момента исцеления бесноватого в Капернауме до насыщения пяти тысяч человек, находит полное согласие с последовательностью Марка: с Мк. 1, 21 по Мк. 6, 44. У обоих этот период деятельности Господа распадается на 4 отдела, начало которых Марк приурочивает к возвращению Его в «Свой» город:α) Мк. 1, 21–45 ­­ Лк. 4, 31– Лк. 5, 16;β) Мк. 2, 1–28 ­­ Лк. 5, 17–Лк. 6, 5;γ) Мк. 3, 1– Мк. 5, 43 ­­ Лк. 6, 6–Лк. 8, 56;δ) Мк. 6, 1–44 ­­ Лк. 9, 1–17. Особенности Луки в этом случае выражаются прежде всего в том, что он включает сюда некоторые новые данные о чудесном лове рыбы (Лк. 5, 2–11) и о воскресении сына Наинской вдовы (Лк. 7, 11–17); не принятые Марком из Матфея известия об исцелении слуги капернаумского сотника (Мф. 8, 5–13) и о посольстве Иоанна ко Христу (Мф. 11, 1–19) Лука вновь вносит в свой рассказ (Лк. 7, 1–10; 18–35), потому что он нашел ту хронологическую обстановку, какую не мог указать им второй евангелист по общему изображению первого: о капернаумском эпизоде Лука прямо говорит, что на другой день после него (ἐν τῷ ἑξῆς) Спаситель пошел в Наин (Лк. 7, 11), а касательно последнего замечает, что именно воскрешение отрока, сообщенное Крестителю, побудило его послать двух учеников к Иисусу с вопросом о Его мессианстве (Лк. 7, 17–19). Из повествования Матфея видно, что Лука поступил справедливо, поскольку ответ Господа «мертвые воскресают» (Мф. 11, 5) прямо отсылает нас к Наинскому чуду. Тот же принцип хронологического размещения дает знать себя и в других местах, когда, например, сказание о желавшем идти за Христом книжнике апостол-мытарь приводит очень рано и без соблюдения надлежащей хронологии (Мф; 8, 19–22), Марк совсем опускает, не зная, к какому моменту времени его можно прикрепить, а Лука (Лк. 9,57 ss.) точно сообщает, что это было на пути в Иерусалим – при прохождении через Самарию (Лк. 9, 51 ss.).

В следующем затем повествовании Лука сначала проходит молчанием несколько общих двум синоптикам рассказов (Мк. 6, 45 ­­ Мф. 14, 23; Мк 7, 1 ­­ Мф. 15, 1; Мк. 7, 31 ­­ Мф. 15, 29; Мк. 8, 1 ­­ Мф. 15, 32; Мк. 8, 11 ­­ Мф. 12, 38; 16, 1), а с Лк. 9, 51 приводит совершенно новые сведения; равно и в истории последних дней он немало уклоняется многими оригинальными чертами. Впрочем, и тут есть небольшой отдел Лк. 9, 18–50, где он в одинаковой с Марком (Мк. 8, 27–Мк. 9, 40) постепенности передает о беседе Спасителя с апостолами насчет мнения о Нем в народе, о преображении, об исцелении бесноватого лунатика, споре учеников, кто больше в Царствии Небесном, и предложении Богослова запретить человеку, изгонявшему бесов именем Христовым без прямого полномочия на это.

Таким образом, композиция Евангелия Луки весьма значительно отражает влияние Марковой конструкции, хотя нечто взято из Матфея непосредственно. Значит, и этот священный писатель не преступает далеко рамок синоптической схемы, и его намеки на иерусалимские путешествия (Лк. 9, 51–Лк. 16, 14) Господа не получают того развития, какое мы находим у Иоанна Богослова.