Мы видим отсюда, что содержание Евангелия Матфеева логически последовательно развивается из общей идеи, носящей на себе еврейско-теократический отпечаток. Всё это отразилось типическим образом и на самом писании апостола-мытаря как литературном памятнике.

Оно труд не повествовательно-хронологический, а научно-прагматический, выражающий самую сущность предмета, и потому объективно-исторический, высоко достоверный.

Этот труд построен исключительно на мысли о Христе как Мессии; каждая строка проникнута ею, ибо она составляет душу этого священного повествования. Поэтому благовестника интересует не самое событие, а его внутренний смысл – такое или иное отношение к мессианству Господа. По этой причине вся жизнь Искупителя важна для него не в своей хронологически-обстановочной преемственности и наглядности, но по своему существенному характеру, по раскрытию и отражению в ней мессианского идеала. Естественно, что при этом были совершенно немыслимы летописная погодность и фотографическая пунктуальность, а потому и писание Матфея не есть сочинение историко-хронологическое. Были попытки придать ему такое значение546, но они стоят в полном противоречии с несомненными фактами. Хронологические указания наименее определенны, и уже блж. Августин по одному случаю высказал, что он non ostendit consequentis ordinis necessitatem [не показывал необходимость (правильной) последовательности событий]547. Замечено также, что у Матфея особенно часто встречается переходное и связующееτότε[тогда], подобно еврейскомуאָז[тогда] не имеющее строго точного временного содержания. Оно здесь читается более 90 раз, а Лука (14) и Марк (6) употребляют его очень редко. И другие выражения его в этом роде столь же неустойчивы,Ἐν ταῖς ἡμέραις(הָהֵם בַּיָּמִים) [в те дни],ἐν ἐκείνῳτῷ καιρῷ(הַהִיא בַּעֵת) [в то время],καὶ ἐγένετοὅτε ἐτέλεσεν(כַּאֲשֶׁר וַיְהִי) [и было, когда он закончил],καταβάντος αὐτοῦ[когда он сошёл],εἰσελθόντος αὐτοῦ[когда он вошёл],αὐτοῦ λαλοῦντος[когда он говорил], – все эти фразы не имеют хронологически или топографически-указательной силы и получают таковую только при снесении с параллелями других синоптиков и св. ап. Иоанна. Скорее в них сказывается стремление к связности рассказа, к непрерывности его течения в развитии основного положения. И действительно, недостаток хронологической последовательности с избытком вознаграждается высоким прагматизмом первого Евангелия. Главная точка зрения писателя значительно поглотила реалистическую детальность, но она связала все происшествия в одно нераздельное целое. Душа всего дела Христова – мессианское Его служение, и под этим углом все отдельные моменты неизбежно размещаются в сродные группы по господствующему в них понятию. Отсюда мы находим у Матфея обширное собрание речей в связно-логическом изложении, каковы нагорная (глл. 5–7) и эсхатологическая (глл. 23–25) беседы, наставление двенадцати апостолам (гл. 10), учение о свойствах членов Церкви (Мф. 18, 3–11) и власти ее над грешниками (Мф. 18, 15–22), соединение притчей по их внутреннему содержанию, например по раскрытию идеи царства Божия по его источнику (Мф. 13, 3–30), развитию (Мф. 13, 31–33) и отношению к людям (Мф. 13, 44–50) или со стороны обязанностей верующих (любовь: Мф. 18, 12–14, 23–35; подчиненность: Мф. 20, 1–16; деятельность: Мф. 21, 28–41; почтение: Мф. 22, 1–14; ответственность: Мф. 25, 1–30), расположение чудес с видимым намерением оттенить мысль о том, что Христос – Законодатель, пророк и царь548.

Но этот прагматизм не исключает совершенно хронологической преемственности и легко примиряется с ней при беспристрастном сличении с другими известными датами549. Еще менее он может вредить исторической правдивости. Напротив, это наиболее исторический труд даже между всеми Евангелиями. Жизнь каждого великого человека заключается не в обилии и блеске его подвигов, а в их качествах – в том, что воплощается в них и одушевляет их. Настоящий гений заявляет себя особым принципом, который бывает движущим началом его бытия. Его дела могут быть скромны, сам он часто остается неведомым и отвергнутым современниками, – но зато это цельная личность, всюду положившая неизгладимую печать своего великого духа. То же и по отношению ко Христу. Он был Мессия, и в этом вся сущность Его земного пребывания во всякий взятый день и час, во всяком слове, везде – и в малом, и в великом. Но если в чисто научных опытах главнейшим образом необходимо уловить самое типичное в индивидуальном облике и осветить все подробности в связи и по сравнению с ним, то и в евангельских повествованиях это требование должно занимать первое место. Поступая так, Матфей дает нам единственно научное историческое воспроизведение учреждения царствия Божия Единородным Сыном. Правда, в обычных биографических сочинениях много хронологически-топографической детальности и посторонних эпизодов, но это потому, что смертные гении творятся всё-таки историей, зависимы от нее и, не чуждые человеческой ограниченности, не сразу и не всегда ясно сознают свое призвание и не во всём могут осуществить его в полной мере, не проводят его с неуклонной систематичностью. Христос был выше веков, народов, положений и состояний: Его жизнь была начертана на небе божественной рукой, прежде даже Авраам не быстъ (Ин. 8, 58), и предуготовлялась от начала мира; потому и de facto раскрывалась вне влияния среды, независимо от нее и – иногда – вопреки ей. Он господствует над ней, ибо Сам созидает времена и лета и в них обнаруживается в совершенной полноте и последовательности согласно божественным планам. Рисуя Его с этой стороны, св. ап. Матфей по объективно-несомненным основаниям устранил ненужную для него пунктуальность не в ущерб правдивости и верности своего изображения. Наглядным свидетельством сего могут служить его библейские цитаты. Подмечено, что в передаче речей он более склоняется к греческой версии (Мф. 3, 3; 4, 4, 6, 7, 10; 15, 4, 8–9; 19, 5 (18–19); 21, 42 (22, 32); 22, 39, 44; 23, 39; 24, 15; 27, 46) – и это, конечно, потому, что он удерживает по возможности характер подлинника. Взамен того в повествовательных частях наблюдается близость к еврейскому оригиналу (Мф. 1, 23; 2, 15, 18; 4, 15–16; 8, 17; 12, 18 ss.; 13, 35; 21, 5; 27, 9–10; ср. Мф. 2, 6), так как это пишет иудей и для иудеев.

Ясно, что Евангелие Матфея есть труд исторический в высшем и совершеннейшем смысле, поскольку писатель стремится придать ему такую органическую связность, какая только могла на человеческом языке воспроизвести эссенциальное единство Избавителя в Его земном служении.