Первое наше каноническое Евангелие во всех манускриптах носит надписание «κατὰ Μαθθαῖον» [по Маффею] или, реже и менее точно, но в более грецизированной форме, «κατὰ Ματθαῖον» [по Матфею]. Таким образом, издателем благовестил Христова в данном случае был некто Матфей, а христианское предание с самых древнейших времен, равно как и сторонние известия (язычников и еретиков), утверждают, что это апостол из двенадцати. И, без сомнения, сведения об этом лице нужно искать в памятниках новозаветной священной письменности, где в перечне непосредственных учеников Господа нам встречается «καὶ Μαθθαῖος» [...и Маффей] на седьмом (Мк. 3, 18; Лк. 6, 15) или восьмом (Мф. 10, 3; Деян. 1, 13) месте и большей частью в связи с именем Фомы. Хотя в каталогах апостольских нельзя видеть строгой преемственности по порядку призвания и «иерархическому» рангу, тем не менее уже отсюда можно заключать, что Матфей примкнул к лику двенадцати не в самом начале общественного служения Христа. К нашему счастью, об этом происшествии сохранились совершенно определенные свидетельства. В первом Евангелии Матфей называетсяὁ τελώνης[мытарь], и потому, очевидно, он тожествен с тем мытарем, о котором рассказывается в Мф. 9, 9. Это было близ Капернаума, расположенного у самого Геннисаретского озера, на северо- западном его берегу, недалеко от впадения в него реки Иордан, на последних отлогостях Сафедских гор при устье Вади эль-Нишиф. Теперешние развалины Tell-Hum не говорят об особенном богатстве и обширности этого города, но во всяком случае это был весьма оживленный и бойкий центр. Находясь при Геннисаретском озере, он был очень удобен для занятия рыболовством, и этот промысел процветал здесь, а рыбная торговля его славилась даже в столице иудейской. Еще важнее было то обстоятельство, что он был пограничным пунктом тетрархии Ирода Антипы и лежал на торговом пути (Мф. 4, 15) из Голана (Гавлонитиды) к Средиземному морю и был узлом дорог, шедших к Тиру, Дамаску, Иерусалиму и Сепфориде. Поэтому в нем постоянно квартировал римский гарнизон – центурия (Мф. 8, 5; Лк. 7, 1 ss.), имелись податной стан («мытница»), куда вносились налоги особым откупщикам («мытарям») взамен уплачиваемой ими римскому правительству ежегодной суммы, и таможенная застава для взимания пошлин с проезжающих торговых караванов. Так как в эпоху римского владычества вся Палестина разделялась на несколько больших податных округов, то и Капернаум был, конечно, средоточием одного из таковых. Здесь-тοв начале второго года проповеднической деятельности (по Дидону415, в феврале 28 г. Дионисиевой эры) Иисус при выходе из города усмотрел сидящего на мытнице человека, глаголемого Матфея (Μαθθαῖον λεγόμενον), и сказал ему: «по Мне гряди». И тот встал и последовал за Ним (Мф. 9, 9). Все детали этого эпизода буквально совпадают с повествованием Марка (Мк. 2, 14) и Луки (Лк. 5, 27) о призвании к апостольству мытаря Левия (Λευείς,Λεβής416), а отсюда неоспоримо, что последний тожествен с Матфеем первого Евангелия. Если так, то мы приобретаем новую данную для его биографии, что он был сын Алфея (Мк. 2, 14:εἶδεν Λευεὶν τὸν τοῦἉλφαίου[увидел Он Левия, сына Алфеева]), хотя и нельзя вывести из нее каких-либо положительных сведений. Златоуст и Феодорит417признавали, что он происходил от одних родителей с Иаковым Алфеевым418, или Младшим, предстоятелем Иерусалимской церкви и писателем соборного послания419; но это мнение опирается исключительно на сходстве имени Ἁλφαῖος[Алфей], столь обычного в тогдашнее время420, и едва ли даже может быть вероятным, поскольку Иаков Иерусалимский был всего скорее одним из братьев Господа, а в числе их нигде не упоминается Матфей и из них самих никто не принадлежал к лику приближенных учеников Спасителя. Для нас гораздо важнее несомненное указание насчет общественного положения Матфея и обстоятельств его избрания, которые вводят нас в тайники внутреннего существа этого апостола и раскрывают перед нами его духовный образ. «Мытарь» – одним этим термином чрезвычайно много сказано для его характеристики. Это слово обозначало целый класс в среде еврейского народа, пользовавшийся национально-религиозным позором для собственных корыстных целей, чтобы на развалинах славы Израиля создать себе внешнее благополучие потом и кровью своих единоплеменников. Покорив себе Палестину, Рим обложил ее значительной податью, но, по обычной гордости и по естественным расчетам выгоды, он не хотел собирать деньги сам через своих комиссаров, а отдавал эту статью своего бюджета на откуп богатым евреям. Последние, каждый в своем округе, уже сами возмещали потом свои взносы и, понятно, не без лихвы. Такой род деятельности официальных publicani [откупщиков] всегда и везде возбуждал справедливое презрение421, но омерзительность его усугублялась в данном случае еще тем, что тут эксплуатировалось великое бедствие, сокрушившее еврейскую гордость и разбившее в прах все великие идеалы. Израиль мечтал быть владыкой и светом всего мира, – и римское порабощение было для него тягостнее и постыднее всех цепей тюрьмы. Насколько же позорнее в глазах правоверных были те, кто способствовал закреплению этих оков и на такой нечистой работе набивал свои карманы! Для евреев не было ничего более ужасного и оскорбительного, чем мытарь, который для своей наживы жертвует лучшими заветами своей религии и самыми дорогими упованиями национального самосознания. Служа Риму, он, очевидно, попирает самое драгоценное наследие, составлявшее «душу живу» для всех истинных потомков Израиля, и даже издевается над ним. Это тяжкий грех против Бога, совести и законов своей крови, которую высасывает мытарь. Он – худший из ренегатов и бесконечно более виновный, чем всякий преступник (Мф. 18, 17; 21, 31–32 и Лк. 7, 34; 15, 1); он то же, что язычник, и, пожалуй, ниже его (Мф. 18, 17). Таково было господствующее мнение об этой касте откупщиков и, в общем, оно было, конечно, справедливо. Но были здесь исключения, и весьма немаловажные: история знает их, а разумная психология легко понимает и объясняет. Видя гибель еврейского царства, мытари вернее других понимали, что не в этом заключается чаяние Израилево, что оно выше политической мощи и независимо от гражданского блеска, если Бог отнял их. Оно лежит в области, чуждой неустойчивости политических форм; оно духовного характера. Таким образом, в то время, когда фарисеи принижали свой религиозный идеал и от всех ударов судьбы только распалялись кичливой гордостью: «семя Авраамле есмы, и ни комуже работахом николиже» (Ин. 8, 33), – многие из мытарей жили в том уничижении, которое возносится до первенства в царстве Божием (Лк. 14, 11; 18, 14), не имеющем узких ограничений политически-гражданского строя. «Ныне пришло спасение дому сему, потому что и он сын Авраама», – сказал Господь Закхею (Лк. 19, 9). Покорное принятие чужеземного ига как знамения гнева Божия воспитало в них спасительную мысль о своем ничтожестве, а общее презрение увеличивало в них чувство своего недостоинства вместе с надеждой на милосердие Божие Вышняго. «Боже, милостив буди мне грешнику» (Лк. 18, 13), – так привыкли они говорить, думать и чувствовать, приготовляя в своей душе почву для возрождающей и освящающей благодати, когда напыщенная фарисейская самоправедность хотела получить от Иеговы сторичный плод за свои жалкие десятины. Громовый голос вопиющего в пустыне «покайтеся!» нашел отклик в сердце именно мытарей, и, крестившись от Иоанна водою, они оправдали Бога (Лк. 7, 29)422, как чада премудрости (Мф. 11, 19), долженствовавшие быть очищенными огнем Св. Духа и получить Его дары (Мф. 3, 11). Поэтому-то и любвеобильный призыв Христа «покайтеся и веруйте во Евангелие» (Мк. 1, 15) встретил в них полную готовность и открыл им путь в брачные чертоги. К таким именно лицам принадлежал и капернаумский Левий423, для которого уничижительное ношение римского ярма послужило средством для восприятия благого ига и легкого бремени Господня (Мф. 11, 30). Предмет ужаса и отвращения для всех, он своей грешной душой сразу понял, где нужно искать истинной свободы и немерцающей славы. Он рад был ввергнуться в этот спасительный источник, хотя и не смел помышлять о таком счастье. Но Христос проник в тайники его существа, увидел его расположение, и благостный звук Мессии «иди по Мне» слился воедино с внутренней склонностью мытаря и сообщил ему решительную силу. «И он, оставив всё, встал и последовал за Ним» (Лк. 5, 28), – без страха перед гневом сослуживцев и наказанием начальников. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов! – возложив руку на рало, он уже не озирался вспять, чтобы быть управленным в царствие Божие (Лк. 9, 60, 62). Матфей вдруг разорвал со своим прошлым, которое было для него лишь тяжелой школой для сладостного настоящего, обильного слезами сокрушения и раскаяния, но и полного надеждами обновления. Вскоре он открыто засвидетельствовал это перед всеми. В своем доме он устроил большой пир для Спасителя, где было много и его прежних сотоварищей, мытарей и грешников, по-видимому увлеченных его примером к последованию за Христом (Мк. 2, 15). И тут Господь снова наградил усердие и ревность Левия. «Не здоровые, – сказал Он, – имеют нужду во враче, но больные. Я пришел призвать не праведников, а грешников к покаянию» (Мк. 2, 17; Лк. 5, 31–32). Эти слова, столь ободрительные для униженных сотрапезников, были всего живительнее для самого Левия. Они показали ему всю силу и величие милости божественной – и, послушный ее спасительному голосу, он сразу возродился духом для царствия Божия, чего сначала не мог даже и понять книжный Никодим (Ин. 3, 3). Для него это было то же, что чудесное и страшное видение на пути в Дамаск, – и как там из Савла является перед нами благовестник Павел, так и этот по своему рождению внешне «прилеплявшийся» к Богу Левий теперь внутренне сродняется с Ним по новой дарованной ему жизни и становится в ряд учеников Господа под титулом Матфея, что значит «дар Божий»424. Получил ли он это прозвание теперь, или оно было за ним еще с детства, наряду с собственным, во всяком случае оно сделалось отныне его исключительным именем, вполне отражающим его духовный образ. С этого момента он иной человек: хотя он и мытарь, но уже взысканный Богом и одаренный всеми благами божественной милости И это не от него, Божий дар: он – Матфей. Но всё, что исходит от Бога, к Нему же и возвращается: вместе со своим именем Левий покидает всё и всецело предается служению Господу, посвящает Богу всего себя, как ранее он жертвовал фамильными прерогативами национальной гордости и ложным чванством пустого тщеславия. «Привязанность», «преданность» Богу прежнего Левия стали сущностью всего бытия «богодарованного» Матфея и воплотились в последнем: корыстный сборщик податей поглощается и исчезает в апостоле. Такие натуры влагают всю душу для достижения своего идеала, но они не любят выдвигаться вперед, выступать на первый план, предпочитая действовать спокойно, тихо и незаметно с твердым убеждением в святости своей миссии, с уверенностью, что в этом заключается всё их существование, которое столь же естественно, как и самая жизнь. Поэтому и об апостоле Матфее в Евангелиях не сохранилось никаких известий; мы знаем только, что он был в числе ближайших учеников Господа и вместе с последними участвовал во всех событиях. Точно так же смутны, неопределенны и разноречивы сведения о его дальнейшей судьбе, после вознесения Христова. Все древние свидетели утверждают, что он некоторое время действовал в Палестине и проповедовал спасительное благовестив между соотечественниками. Можно предполагать, что его деятельность не привязывалась исключительно к Иерусалиму, ибо в бытность свою здесь после своего обращения, около 37 г., Павел не нашел его там (Деян. 9, 26–27; Гал. 1, 18–19), а равно он не упоминается и на соборе апостольском (Деян. 15, 1 ss.). По словам Климента Александрийского, он оставался в святой земле пятнадцать лет (до 44 г.) и потом отправился в иные страны425. По одним (Руфин, Григорий Великий, Евхерий Лионский, Сократ Схоластик и др.), это была Эфиопия (царство Мероэ), другие называют Персию (Амвросий Медиоланский) или Македонию (Исидор Испанский), а просвещаемые им народы426именуются или парфянами (Павлин Ноланский), или сирийцами и эфиопами (Симеон Метафраст), или просто антропофагами (Никифор Каллист)427. Во всяком случае более признанным было, что Матфей обращался со своим благовестием к племенам семитического корня, по складу ума и по характеру воззрений ближе стоявшим к еврейским понятиям и потому скорее склонным к восприятию учения о Христе как Избавителе, предреченном их общему праотцу428. Климент Александрийский передает, что он был аскетического образа жизни, никогда не вкушал мяса и питался лишь «семенами, плодами и овощами»429, что вполне согласно с характером таких лиц, посвящающих Богу всего себя, – не только душу, но и тело. Гераклеон уверяет, что он скончался естественной смертью430, но Церковь всегда принимала, что он сподобился и мученического венца431.