Это мнение, отрывочно и мимоходом высказывавшееся уже с начала XVIII столетия, с полной решительностью было развито в самом конце его Эйхгорном, который по примеру Лессинга356утверждал, что еще прежде смерти архидиакона Стефана в Церкви Иерусалимской для удовлетворения нужд катехизации было составлено краткое сообщение о евангельских событиях на арамейском языке. Эта первичная запись А вследствие частого и неточного копирования раздроблялась на несколько рецензий – В, С, D и т. д., – из коих каждый евангелист имел под руками только некоторые, сам перевел их на общедоступную греческую речь и обработал в одно целое. Так, Матфеево повествование возникло из А и D, Лука пользовался В и D, а Марк воспроизвел С, происшедшую из А и В357. В таком виде эта гипотеза не могла выдержать смелого и победоносного натиска Гуга, со всей неотразимостью выставившего сходство именно греческого синоптического текста, а потому- кроме четырех арамейских записей – Эйхгорн вынужден был допустить еще две греческие. При этом совпадения Евангелий объяснились единством оригинала, а разности – отличием его редакций и переводов и собственными прибавками писателей358. Раз дело было сведено на арифметику, с точки зрения вероятности ничто не препятствовало умножению этих неизвестных in infinitum [до бесконечности]. И вот англиканский епископ Герберт Марш к первичному арамейскому подлиннику –א359– присоединил еще арамейское собрание изречений (gnomologia) –ב– вместе с пятью исправленными и дополненными разновидностями и одно греческое издание первого (א ן)360. Запутанность этих построений прямо била в глаза, а так как простота есть главнейший признак истины и истинности, то Грац обрезал слишком пышные ветви маршевского древа и ограничился лишь арамейским первоевангелием и его греческой версией: первым воспользовался Матфей, второю – вместе с греческой редакцией последнего [т. е. Евангелия Матфея] – Марк и Лука, причем все они были потом изменены и приведены к большему согласию361.

Главный недостаток изложенной гипотезы заключался в том, что в приложении к делу предполагаемый прототип совсем исчезал и, очевидно, был недостаточен для решения вопроса, если потребовалось привлечение столь многих первичных записей, совершенно его вытеснивших. В таком случае первоевангелие оказывалось прямо бесполезным; по этой причине уже Павлюс высказался, что реконструкцию наших Евангелий следует производить при помощи кратких рассказов – отрывочных «меморабилий»362. Работая в этом духе и под давлением подобной мысли, Шлейермахер допускал неограниченное количество арамейских и греческих фрагментарных заметок, в которых содержались то речи Господа, то одни чудеса, то – наконец – притчи363. Свое воззрение он старался оправдать тем утверждением, что свидетельство Папия Иерапольского будто бы не может относиться к нашим двум первым каноническим Евангелиям в их настоящем виде и отсылает их к праотцам – собранию речей (λόγια) и беспорядочному перечню изречений Спасителя и фактов из Его жизни364. Этот тезис и лег в основу дальнейшего развития гипотезы письменного первоевангелия, которое найдено было в «логиях» Матфея, причем известие Папиево о Марке прямо было приложено к каноническому его Евангелию, занявшему в ряду наших синоптиков первое место. Тюбингенская школа воcпользовалась и этим результатом, измыслив запутанную генеалогию перво-второ-Матфеев, перво-второ-Марков и т. д. в бесконечность. Но и неутомимый противник Баура – Эвальд – склонялся к Маршу и допускал cледующие прецеденты для возникновения наших синоптиков: 1) Евангелие диакона Филиппа на арамейском языке, в историческом очерке изображавшее важнейшие моменты жизни Иисуса; 2) Матфеевыλόγιαс краткими историческими введениями; 3) опирающийся на них и мало отличающийся от теперешнего Ur-Markus [перво-Марк], характеризуемый свежестью и живостью красок; 4) «книга высшей истории», также излагавшая наиболее знаменательные события, вроде искушения; 5, 6 и 7) три утраченных сочинения, из коих одно дышало внутренней теплотой и нежностью, другое было сухо и отрывочно, а третье посвящено годам детства Господа; 8) наш канонический Лука, просто совокупивший воедино все прежние материалы – за исключением Матфея; 9) канонический Марк – легкая переработка перво-Марка.

Мы видим теперь, что сторонники мнения о письменных источниках наших синоптиков разделяются на две фракции. Одни из них более или менее решительно признают, вслед за Эйхгорном, одну общую первичную запись, которая подвергалась многоразличным переработкам, прежде чем была закреплена в канонических памятниках. Но где предполагаемое мнимое первоевангелие и когда существовало? Эти вопросы не получают здесь удовлетворительного ответа. Можно, конечно, сказать, что вина этого в недостатке древних известий, однако это простое asylum ignorantiae [убежище неведения] с нагромождением гипотезы на гипотезу и потому не имеет права претендовать даже на слабую вероятность. Каноническое образование новозаветной письменности шло на глазах и в лоне самой Церкви, и она была не в состоянии забыть, что послужило источным началом ее священной литературы. Говорят, не было нужды в этом, когда синоптические повествования своим совершенством поглотили и устранили своего родоначальника и навсегда изгладили память о нем. Помимо того что тогда становится сомнительным самое бытие такой первозаписи – как чистейшая догадка, – непонятна причина, по которой синоптики оказали столь подавляющее влияние на общецерковное сознание. Оно могло ценить апостольский прототип ниже творений Матфея, Марка и Луки, но не было мотива, почему бы он должен был исчезнуть бесследно. Третий евангелист прямо выдвигает себя перед другими со стороны точности и хронологической связности, – и тем не менее его канонические предшественники постоянно занимали и продолжают занимать место наряду с ним. Вынуждаемые такой необходимостью, ученые стараются указать в прошлом некоторые темные намеки на прародителя теперешних синоптических сказаний в известии Папйя Иерапольского. В своем сочинении «Λογίων Κυριακῶν έξήγησις» ["Истолкование Господних изречений"] он свидетельствует:Ματθαῖος μὲν οὗνἙβραϊ᾿δι διαλέκτω τὰ λόγια συνεγράψατο(συνετάξατο) [Матфей записал (составил) изречения по-еврейски]365. Это замечание будто бы и указывает на первичный сборник одних только слов и речей Господа, отличный от нашего первого канонического Евангелия, где немало и исторических данных. Но несомненно прежде всего, что Евсевий, сохранивший до нас Папиевы фрагменты, разумел здесь исключительно нынешнего Матфея, и мы не имеем научных оснований не доверять ему, ибо он знал труд епископа Иерапольского в целом виде, а мы судим по жалким и темным фрагментам. И, к нашему счастью, авторитет «отца церковной истории» оправдывается с документальной неопровержимостью. Произведение Папия называлось «Λογίων Κυριακῶν ἐξήγησις»; при всём том оно содержало и рассказы (διηγήσεις) исторического характера (ἱστορεῖ), например о воскрешении умершего и о том, что Иуст-Варсава без вреда для себя выпил ядовитый напиток, а равноκαὶ ἄλλα δὲ ὁ αὐτὸς συγγραφεύςὡς ἐκ παραδόσεως ἀγράφου εἰς αὐτὸνἥκοντα παρατέθειται,ξένας τέ τινας παραβολὰς τοῦ Σωτῆρος καὶ διδασκαλίας αὐτοῦ,καὶ τινα ἄλλα μυθικώτερα[он изложил и иное, которое дошло до него как бы из незаписанного предания, необычные притчи Спасителя и наставления Его и кое-что иное более сказочного характера]366. Значит,λόγια[изречения] ни в каком случае не исключали эпизодов исторически-повествовательного характера и всего скорее равняютсяτὰ ὑπὸ τοῦ Χριστοῦἢλεχθένταἢπραχθέντα[сказанному и содеянному Христом], как обозначает Папий содержание Евангелия Марка367, – только с преобладанием дидактически- учительного материала, указываемого и иерапольским истолкователем368и Евсевием369терминомλόγος[слово]. При таком понимании Папиево показание будет общей и в главном верной характеристикой нашего Матфеева Евангелия, первоначально составленного на «еврейском» языке370. Если же так, то от него именно и нужно отправляться при решении синоптической проблемы. Действуя в этом направлении, другие ученые не хотят оставаться при нынешних наличных данных и отыскивают его оригинал вεὐαγγέλιον καθ᾿ Ἑβραίους[Евангелии евреев]. Этот памятник также дошел до нас в немногих извлечениях, и подлинный его текст никто не в силах восстановить даже приблизительно. Здесь опять перед нами бесконечные споры и противоречия, а следовательно, нет твердой опоры для воссоздания синоптической конструкции. Если мы примем наиболее правдоподобное и согласимся, что оно [Евангелие евреев. -Ред.] сколок еврейского Матфея371, – и тогда получим в результате то заключение, что наше первое Евангелие греческое возникло из него, а взаимные отношения синоптиков этим нимало не разъясняются.

Таким образом, письменное «праевангелие» есть чистейшее теоретическое измышление, лишенное исторически-документального вероятия. Затем: не видно и его влияния на наши первых три Евангелия, поскольку синоптические различия столь велики, что не могли вырасти на почве одной неподвижной стереотипной формы. Если же последняя была так эластична, что теряла свой вид от малейшего прикосновения авторской руки, то в этом случае совершенно утрачивается основной ее характер и сама она превращается в воздушный мираж, лишенный всякой реальности, или раздробляется на бесчисленное количество атомов, комбинацию которых представляют наши канонические записи.

Вторая фракция ученых рассматриваемого направления и прилагает именно это миросозерцание к области евангельской истории. Павлюс рекомендует свои «меморабилии» (Memorabilien) – краткие письменные памятные записки, Шлейермахер трактует о «дигезах» (Diegesen) – небольших исторических рассказах (διηγήσεις)372, Лахман говорит о каких-то «тельцах» (Corpuskeln), другие – по примеру Марша – просто перебирают все буквы существующих алфавитов в различных сочетаниях. Во всех этих гипотезах допускается, что какая-то разумная воля объединила разрозненные письменные сказания еще до появления теперешних синоптических редакций373. В этом случае прежде всего нужно бы ожидать, что все «дигезы» будут слиты в один образ евангельского повествования, но эту догадку прямо устраняет тройственность синоптических Евангелий. Равно и Церковь совсем не знала о такой гармонистической попытке, как показывают известия о различных евангельских симфониях уже со второго века (Татиан, Феофил Антиохийский) и как удостоверяет Лука, говоря о «начинаниях» многих. Если бы подобный евангельский свод когда-нибудь существовал на свете, всего естественнее было бы сохранить его, чем предпринимать новые работы в этом роде. К тому же: после столь всеобъемлющей евангельской истории не было бы надобности в других изложениях, которые создали только излишние затруднения в ее понимании своими разногласиями. Выходит отсюда, что по гипотезе должно бы получиться первоевангелие, но его не было и само оно не объясняет, почему Матфей, Марк и Лука не удовлетворились им.

Согласимся теперь, что процесс объединения не достиг сразу своего полного завершения вследствие его трудности и остановился почему-то на теперешних евангельских записях. Для объяснения характера последних, очевидно, должны иметь главнейшее значение только последние звенья, самые ближайшие, так как первые находятся в слишком отдаленном отношении. Точно так же их не должно быть много, ибо тогда будет неразъясненной загадка синоптического единства, из-за чего происходит и весь спор. Умеренные из защитников разбираемой гипотезы, не простираясь в глубь никому неведомого, берут именно непосредственных прародителей троицы наших синоптических близнецов. Вайцэккер, Реусс, Ревиль, Гольцман признают только два утратившихся сочинения – перво-Матфея и перво-Марка; Блек, Клостерман, Годэ, Б. Вейс – даже один источник, приближающийся к нашему первому каноническому Евангелию. В том и другом виде оба этих решения выгодно отличаются своей сравнительной простотой, но и в них заметна некоторая доля искусственности, логическая непоследовательность при взятой точке зрения. Если объединительная работа прежнего материала постепенно выражалась в большем совершенстве, то непонятно, почему перед синоптическим моментом ее были две попытки, а не одна, – почему именно две, а не три, – почему, наконец, прото-Матфей и прото-Марк, а не просто Матфей и Марк или, вместе с ними, и Лука. Затем: где причина, что эти две независимые комбинации оказались сходными, когда обилие раздробленного материала не вынуждало к такому совпадению? Различение их поэтому только загромождает путь к истине, и уже по чисто логическим соображениям Гольцман потом отрекся от своего прежнего дуализма и склонился в пользу той мысли, что первооснова всех синоптиков – собрание изречений, перешедшее целиком в нынешнего Матфея374. Но если этот источник оказал свое влияние на Марка и Луку не прямо, а через посредство первого синоптика, как это в значительной степени допускают названные ученые, то ясно, что для решения синоптического вопроса во всей его широте он совершенно излишен и не должен идти в счет. По тому самому и этот ненужный X исчезает, а значит и наши первые Евангелия следует изъяснять только из них самих, что мыслимо лишь в том случае, если они взаимно пользовались друг другом. Таким путем вызывается на сцену