Всякий, кто не лишен слуха и способен чувство­вать поэзию, согласится, что Александр Блок — ве­ликий поэт, один из самых значительных лириков России. Конечно, и Соловьев, которому посвящен первый очерк этой книги, описал в стихах решающее событие своей жизни — три свидания с Подругой Вечной, Святой Софией, и о других своих видениях и переживаниях он также поведал в рифмах и рит­мах. Но поэтом в подлинном смысле слова Соловьев все-таки не был, ему не хватало чувства и дарования для создания своей собственной формы. Тем не ме­нее не будет ошибкой считать его поэзию началом нового русского символистского движения.

Вячеслава Иванова и Андрея Белого как поэтов с Соловьевым не сравнить. Это мастера лично создан­ной формы, со своими образами, со своим напевом. В каждом стихотворении — как у Иванова, так и у Белого — чувствуешь неповторимое дыхание, по ко­торому сразу узнаешь его творца. Лирическое дыха­ние стихотворений Блока в его завораживающих на­певах еще глубже, а в ритмической пульсации еще своеобразнее, и объясняется это тем, что для Блока жизнь и поэзия были едины. Отсюда не следует, ко­нечно же, что всю жизнь он только тем и занимался, что читал и писал стихи, что его интересовала только поэзия. Напротив, он горячо интересовался всем: те­атром, философией — в связи с учением Соловьева и дружбой с Андреем Белым; особенно страстным был его интерес к политике, которая привела его в лагерь социалистов, а затем и коммунистов. Интересно, что и к практической жизни у него было позитивное от­ношение: он хозяйствовал в своем именьице, что-то мастерил в квартире. Однако всем этим он занимался не как театрал, философ, политик или владелец име­ния — он всегда оставался поэтом, чем и объясняют­ся его неудачи во всех указанных областях.

В актерском качестве Блок пробовал себя не раз и брался всегда за большие роли. Но о настоящей ак­терской карьере он не помышлял. В качестве драма­турга успеха он не имел, несмотря на все старания. Его мистифицировано-мистический «Балаганчик» — своего рода театр марионеток, с актерами вместо ку­кол, — добился довольно большого успеха лишь в кругах интеллигенции со свойственными ей художе­ственными интересами. Короткую пьесу играли в один вечер с «Чудом странника Антонио» Метерлин- ка, и это, конечно, привлекло часть публики. Еще по­влияло на успех пьесы то, что поставил ее Мейер­хольд, как раз в то время привлекавший к себе интерес театралов. Две другие маленькие драмы «Не­знакомка» и «Король на площади», а также философ­ская, исполненная высокой поэзии драма «Роза и Крест» так никогда и не увидели света рампы.

27 апреля 1912 года[111]Блок пишет в дневнике, что Станиславский, когда он читал ему драму в стихах «Роза и Крест», «слушает напряженно, но не воспри­нимает. <...> Он воспринял все действие как однооб­разное, серое, терял нить». 29 апреля Блок еще раз возвращается к этому чтению и отмечает с горечью: «Печально все-таки все это. Год писал, жил пьесой; она правдивая. <...> Но пришел человек чуткий, ко­торому я верю, который создал великое (Чехов в Ху­дожественном театре) иничего не понял, ничего не „принял" и не почувствовал.Опять, значит, писать „под спудом"».

Особенно трудно для понимания учение Блока о символизме, которое он представлял в поэзии и ино­гда в очерках; ни в одном из крупных сочинений Блок не попытался дать ему достаточно точного оп­ределения. В этом смысле нельзя сравнить Блока с Андреем Белым, который, как было показано, в исто­рии и методологии философии чувствовал себя как дома и в особенности кантианство знал настолько хо­рошо, что одно из его ответвлений положил в основу своей концепции символизма.

После окончания гимназии Блок поступил на юридический факультет — как сам он пишет, выбрав его «как самый легкий».[112]Вскоре он перевелся на ис­торико-филологический факультет и изучал историю литературы у не слишком известного профессора, ко­торому и сдал государственный экзамен. В своих воспоминаниях Блок признается, что университет не сыграл в его жизни особенно важной роли. Универ­ситет дал ему «некоторую умственную дисциплину и известные навыки». Само собой разумеется, что уни­верситет, этот питомник отвлеченной мысли, не ока­зал влияния на Блока — он ведь был поэтом и как таковой обладал своим собственным методом мыш­ления, собственным стилем мышления, благодаря чему и сумел выразить вещи глубокие и неповто­римые.

Чтобы понять, в чем же состоит своеобразие мышления Блока и не ошибиться при этом относи­тельно его духа, нужно постараться не спроециро­вать на высказывания, отражающие его миросозерца­ние, какую-либо строгую терминологию — таковой у него никогда не было. Слова у него никогда не быва­ют понятиями, хотя общепринятые понятия он ис­пользует. Они потому не являются понятиями, что всякий раз приобретают новый смысл, в зависимости от того, с кем Блок говорит, в какой связи их упот­ребляет, ведет ли он полемику или заклинает.

Эта раздвоенность, пронизывающая все существо блоковского творчества (скачущие, во многом проти­воречащие друг другу высказывания, с одной сторо­ны, и стоящая за ними цельная личность поэта — с другой), представляет большую трудность для иссле­дователей, поскольку перед ними открываются две возможности. Можно построить все исследование творчества Блока на его теоретических высказывани­ях, постаравшись привести их к общему знаменате­лю, а можно поставить в центр исследования лич­ность поэта, не стремясь примирить между собой его противоречия. Они останутся просто как характер­ные черты его психологии. Первым путем прежде всего шли советские исследования; они не оставляют желать лучшего в том, что касается тончайшей изу­ченности творчества и жизни Блока, однако теорети­чески значимые высказывания, которые у Блока на­ходишь повсюду, авторы этих работ соотносят не с его личностью, а с якобы с самого начала свойствен­ным ему марксистско-ленинским мировоззрением, которое, дескать, всегда составляло его подлинную сущность и лишь периодически подавлялось чуждой идеологией.

Конечно, советские исследователи правы, когда они, основываясь на дневниках Блока за 1911— 1913 годы, отмечают, что его интерес к политике существенно возрос после неудач революции в 1904 году. Если в юношеском дневнике за 1902 год он пишет: «Да неужели же и я подхожу к отрицанию чистоты искусства, к неумолимому его переходу в религию»,[113]то спустя десять лет он отрицает чистое искусство уже не во имя религиозного, а во имя по­литического мировоззрения: «Лучше вся жестокость цивилизации, все „безбожие" „экономической" куль­туры, чем ужас призраков... Реальности надо нам, страшнее мистики нет ничего на свете».[114]В том же дневнике и в то же время он поддерживает позицию Максима Горького и социал-демократической газеты «Звезда»: «После эстетизмов, футуризмов, апол- линизмов, библиофилов — запахло настоящим!»[115]В связи с этим требованием настоящего он фактиче­ски отрекается от символизма. Более того, он гово­рит о символизме как о «несуществующей школе»[116]и пишет: «...я... один отвечаю за себя».

Если бы духовная позиция Блока в дневниках 1911—1913 годов была всецело настроена на такой тон, можно было бы говорить, что Блок «зарыл в себе марксиста», но ведь ничего подобного нет. В за­писи, сделанной в декабре, мы читаем слова, звуча­щие отнюдь не в духе Максима Горького и однознач­но опровергающие мнение советского исследователя Вл. Орлова, попытавшегося представить Блока ком­мунистом. «Но насколько обо всем, что дохристиан­ское, — пишет Блок, — можно говорить потому, что это наше, здешнее, сейчас, настолько о христовом, если что и ведаешь, лучше молчать(некак (Мереж­ковский), чтобы не вышло „беснования"... <...> Не знаем ни дня, ни часа, в он же грядет Сын человече­ский судить живых и мертвых».[117]

В другом месте Блок размышляет о своей и общей человеческой жизни: «Лучшие идеи, от недостатка связи и последовательности, как бесплотные призра­ки, цепенеют в нашем мозгу. <...> Человек... лишает­ся всякой уверенности, всякой твердости... и он за­блуждается в мире. Такие потерявшиеся существа встречаются во всех странах; но у нас это черта об­щая...»[118]Заканчивается эта запись словами: «Господи благослови, Господи благослови, Господи, благосло­ви и сохрани».

Этими же словами — «Господи, благослови» — 2 января открывается дневник за 1912 год. Помимо таких записей, где проблемы религии обсуждаются в связи с различными существенными вопросами, в дневнике встречаются и отдельные заметки, связан­ные только с обычаем: «...по старой памятипере­крестясь на... церковь»;[119]«Лампадка у образа горит — моя совесть»;[120]«Вечером напали страхи. Ночью про­снулся, пишу, — слава Богу, тихо, умиротворяюсь, помолюсь. Мама говорит, что уже постоянно молит­ся громко и что нет никакого спасения, кроме молит­вы»;[121]«...Если бы уметь помолиться о форме».[122]

Та же двойственность культурно-политической позиции, что явственна в дневниках за 1911— 1913 годы, обнаруживается и в записях и публикаци­ях еще 1904—1906 годов. В конце октября 1904 года вышли в свет «Стихи о Прекрасной Даме». Это — «темного Хаоса светлая дочь»,[123]Святая София «Трех свиданий» Соловьева. В это время Блок сильно взволнован политическими событиями. Разгорается зарево занимающейся революции: в трагическое вос­кресенье 9 января 1905 года депутация рабочих, воз­главляемая священником и несшая хоругви, была встречена, по приказу правительства, ружейными залпами. Блок пребывал в сильнейшем волнении. Живя в фабричном районе и непосредственно наблю­дая тогдашние события, а также видя настроения ра­бочих, он был возмущен, революция его восхищала. Это восхищение было столь велико, что 17 октября, в день учреждения Думы, он шагал с красным знаме­нем во главе процессии. Но даже в этом революцион­ном настроении он, как пишет его биограф Бекетова, сестра его матери, «чуждался общественности и по­литики». И это — решающе важные слова, они озна­чают по меньшей мере отказ участвовать в реально происходящих событиях и как-либо на них влиять.

10 октября 1905 года датировано стихотворение Блока, озаглавленное «Митинг». Очень странное сти­хотворение и многое говорящее об отношении Блока к революции. Оно начинается описанием агитатора, выступающего перед толпой, заканчивается же гло- рификацией оратора, убитого кем-то из толпы. Аги­татор «говорил умно и резко», но его «тусклые зрач­ки» «метали прямо и без блеска слепые огоньки». Его движения «были верны», но о словах сказано — «запыленные» слова, когда он «цепями тягостной свободы уверенно гремел».

Те, что слушают, не могут уразуметь ни цифр, ни имен, и среди этих слушателей, стоящих внизу, «зна­ком долга и печали никто не заклеймен». Описание «революционера» осталось бы совершенно непонят­ным, если бы в последней, относящейся к нему стро­фе не было слов о тишине, «внезапно вставшей», в ко­торой «был светел круг лица» убитого. И еще: «Был тихий ангел пролетавший, и радость — без конца». Только по ту сторону стрелков, за черной пастью ру­жейных дул, веет ночным дыханием свободы.

О чем это стихотворение? О чем оно свидетельст­вует? Именно о том, что сказано биографом Блока, его теткой Бекетовой, о его настроении в дни надви­гавшейся революции 1905 года: «Он следил за ходом революции, за настроением рабочих, но политика и партии по-прежнему были ему чужды». Верность та­кой характеристики подтверждает, между прочим, и сам Блок: «Отношение мое к „освободительному движению" выражалось, увы, почти исключительно в либеральных разговорах и одно время даже в сочув­ствии к социал-демократам. Теперь отхожу все боль­ше, впитав в себя все, что могу (из «общественно­сти»), отбросив то, чего душа не принимает. <...> Никогда я не стану ни революционером, ни „строите­лем жизни", и не потому, чтобы не видел в том смысла, а просто по природе, качеству итемедушевных переживаний».[124]Этому отношению к боль­шой политической жизни Блок, строго говоря, остал­ся верен до конца. Оно ведь звучит и в «Двенадца­ти». Разумеется, чувство Блока к революции и его представление о ней не имеют ничего общего с Ле­ниным, но, возможно, имеют некоторое отношение к Бакунину, чей тезис «Страсть к разрушению есть вместе и творческая страсть» в первые дни Октября не раз звучал в душе Блока. Правда, разрушение Блок называл музыкой: «на всех иных путях ги­бель».[125]«Ничего кроме музыки не спасет».[126]Впервые эта тема — ее можно назвать апологией катастро­фы — прозвучала у Блока в связи с гибелью «Тита­ника». Узнав о ней, он записал в дневнике: «Гибель „Titanic'a", вчера обрадовавшая меня несказанно (есть еще океан)...»[62]

Думаю, после всего сказанного вряд ли можно со­мневаться в том, что Блок был обречен на заблужде­ние и неудачу и в качестве общественника, и в своем качестве теоретика религиозного символизма, пред­ставителем которого в творчестве он оставался до конца, а равно и в качестве любителя театра. Во всех трех сферах причина этого заблуждения — блоков- ское прирожденное и универсальное бытие поэта.

Проблему Блока — публициста и общественника мы в дальнейшем рассмотрим подробнее. А пока нужно сказать несколько слов о неудаче Блока — владельца имения, что как симптом весьма сущест­венно. Приехав с женой в Шахматово, Блок начал работать в саду, ему помогала только жена. Первым делом они соорудили дерновый диван. Затем с боль­шим вкусом и заботой были посажены разные дере­вья и цветы. По свидетельствам очевидцев, Блок ра­ботал неутомимо и умело. Бекетова пишет, что он походил на сказочного златокудрого царевича, а его жена — на царевну, когда сидела на солнце и сушила золотистые волосы, покрывающие ее ковром почти до земли. После своего первого лета в Шахматове молодые Блоки уехали за границу. Хозяйничать взя­лись мать с сестрой, г-жой Бекетовой. Дела неуклон­но ухудшались, имение обходилось слишком дорого. Было решено нанять латыша управляющего, который в скором времени поправил дела, так что имение ста­ло приносить доход. Увы, по причине своего успеха управляющий превратился в деспота, не терпящего замечаний. Латыша уволили, земли отдали в аренду. Вернувшиеся из-за границы Блоки были довольны новым порядком: теперь можно наслаждаться по­этичной музыкой сельской жизни, не занимаясь трудными экономическими проблемами. Однако за эту огражденную от действительности музыку при­шлось очень дорого заплатить. Арендатор продал скот, имение разорил. Молодые Блоки отнеслись к этому легко, да, скорей всего, они ничего и не заме­тили. Это неудивительно. Если вспомнить описания барских усадеб в русских романах, нетрудно убе­диться, что обветшалые дома, заросшие пруды и за­брошенные сады совершенно неотъемлемы от поэзии старинных дворянских гнезд.