Андрей Белый родился в 1880 году в Москве, в семье известного профессора математики Бугаева (<Андрей> Белый — псевдоним). Отец его, верую­щий в науку, политически глубоко либеральный че­ловек, отличался некоторыми чудачествами, что в конце жизни сблизило его с сыном. Либерализм отца и людей его круга никоим образом не распространял­ся на искусство. Все литературные новшества в уни­верситете считали издевательством над великой рус­ской литературой, вырождением и декадентством. Белый, хотя и очень рано примкнул к «декадентам», в известном смысле остался верен и духу универси­тета. Ему был присущ самый настоящий научный го­лод, причем его с одинаковой силой привлекали как естественнонаучные, так и гуманитарные дисципли­ны, что и побудило его изучать теорию познания. За­тем интерес к методологии вывел его к Иммануилу Канту, и «Критика чистого разума» позволила Бело­му освободиться от позитивизма, царившего тогда в Московском университете.

Литературное наследие умершего в Москве в 1934 году 54-летнего Белого столь обширно и много­гранно, что целесообразно, по-видимому, выделить в нем три сферы. При этом разумеется, что все творе­ния Белого в своих корнях глубоко взаимосвязаны.

Первая сфера произведений Белого принадлежит науке: истории литературы и эстетике. Наиболее су­щественна здесь книга «Эмблематика смысла», ис­следование объемом свыше ста страниц, вышедшее в свет в 1910 году в Москве как составная часть глав­ного научного труда Белого «Символизм». В этом томе помещены и другие важные очерки, такие как «Принцип формы в эстетике», «Опыт характеристи­ки русского четырехстопного ямба», «Поэзия и экс­перимент» и др. К «Символизму» примыкают еще две книги статей — «Арабески» и «Луг зеленый». Они содержат очень интересные и зачастую очень злые характеристики западноевропейских и русских писателей.

Однако значение Белого (все еще не оцененное на Западе) определяют не его научные исследования, а произведения, составляющие вторую область, — ро­маны, сборники стихов, заглавия которых в высшей степени характерны для его поэтического и писа­тельского развития: «Золото в лазури», «Пепел», «Урна» и три «симфонии», чрезвычайно оригиналь­ные сочинения, о которых далее будет рассказано подробней.

Все темы и сюжеты его романов, особенно в пер­вый период творчества, заимствованы из жизни. Это не создания фантазии и не утопии. В самом значи­тельном его произведении, романе «Петербург», предстает революция, уже занимающаяся на остро­вах города. В созданном несколько ранее «Серебря­ном голубе» описана жизнь религиозной секты с ее эротическими радениями. В автобиографическом романе «Котик Летаев» Белый кидается в бой с ду­ховной атмосферой своего родительского дома. Бой продолжается и в романах «Москва» и «Маски», на­писанных в большевистской Москве, однако тут Бе­лый штурмует уже не кабинет своего отца, а здание старой русской культуры со всеми ее институциями и творениями.

Несмотря на обращение к темам российской дей­ствительности, во всех романах Белого, причем в поздних даже в большей степени, чем в ранних, веет совершенно трансцендентным, почти сюрреалистиче­ским духом.

Третья сфера беловского творчества охватывает его трехтомную автобиографию. Тома озаглавлены: «На рубеже двух столетий», «Начало века», «Между двух революций». Как и оба последних романа, эти автобиографические книги написаны в большевист­ской Москве и отмечены тою же печатью места их рождения.

Если попытаться свести к нескольким особенным, характерным моментам стилистические и идейные особенности творчества Белого, то таких моментов окажется три: безмерность фантазии, с которой он строит свои планы, на что сам Белый страстно сетует в «Записках мечтателей»: «...наше „я" — эпопея; этою эпопеею полон и знаю наверное: роман „Я" есть роман всех романов моих... все прежние книги мои по отношению к „Я" (к эпопее) — лишь пункты, штрихи и наброски на незаполненном полотне... <...> ...я — мастер огромных полотен». Замкнутость соз­данного Белым мира в одиноком «я», без доступа к сотворенной Богом действительности, эта самозамк­нутость «я», замкнутость мира в личности, приводит к тому, что Белый носится по океанским далям сво­его собственного «я», гонимый всеми ветрами, не на­ходя берега, к которому можно было бы причалить. Время от времени он, захлебываясь от радости, опо­вещает: «берег!» — но каждый очередной берег при приближении к нему снова оказывался занавешенной туманами на миг отвердевшей «конфигурацией» волн. Если что у Белого отсутствовало, так это зна­ние о той тверди, о которой написано в книге Бытия, тверди небесной и земной. Белый как будто никогда не читал слов: «Да будет твердь посреди воды».[87]Но ни напоминающие Гоголя шаржированные образы людей и карикатурное изображение событий, ни сти­листическое сходство с Гоголем никоим образом нельзя понимать упрощенно как зависимость Белого от великого мастера русской прозы. Карикатура у Бе­лого имеет иные корни и тем самым другое значение, чем у Гоголя. Гоголь был натурой исключительно этической. Всю жизнь его мучила проблема «ты», от­сюда и его замечание в «Записной книжке» за 1846 год: «Грусть оттого, что не видишь добра в доб­ре». Карикатуризм Белого иной природы. Он проис­ходит не столько от его мировоззрения, от служения добру, сколько, я думаю, объясняется врожденным взглядом Белого на мир. Можно с уверенностью предполагать, что свои описания людей сам Белый воспринимал не как карикатуры, а как вполне верные портреты. Эта злость и холодность взгляда, которым верно служит и язык Белого, наиболее отчетливо вы­ступает в его мемуарах, особенно если описанные в них люди тебе знакомы.

Хорошо понимая, что проза Белого едва ли пере­водима на немецкий язык, я все-таки попытаюсь дать читателям некоторое представление о его мемуарах, выбрав из них два портрета. Это описание известно­го в Германии импресарио русского балета Дягилева, много сделавшего также и для знакомства европей­ской публики с русской импрессионистической жи­вописью: «...посетитель всех выставок, — пишет Бе­лый, — был, разумеется, я и на выставке этой (на открытии «Мира искусства». —Перев.),пустой поч­ти; тонные, с шиком одетые люди скользили бес­шумно в коврах, меж полотнами Врубеля, Сомова, Бакста; все они были знакомы друг с другом; но я был чужой среди всех; выделялася великолепнейшая с точки зрения красок и графики фигура Дягилева; я его по портрету узнал, по кокетливо взбитому коку волос с серебристою прядью на черной растительно­сти и по розово, нагло безусому, сдобному, как испе­ченная булка, лицу, — очень „морде", готовой пленительно маслиться и остывать в ледяной, оскор­бительной позе виконта: закидами кока окидывать вас сверху вниз, как соринку.

Дивился изыску я: помесь нахала с шармёром, ла­кея с министром; сердечком, по Сомову, сложены губы; вдруг — дерг, передерг, остывание: черт поде­ри — Кара-калла какая-то, если не Иезавель нарумя­ненная, и сенаторам римским главы отсекающая... маститый закид серебристого кока, скользящие, как в менуэте, шажочки, с шарком бесшумным ботиночек, лаковых. Что за жилет! Что за вязь и прокол изо­щренного галстука! Что за слепительный, как але­бастр, еле видный манжет! Вид скотины, утонченной кистью К. Сомова, коль не артиста, прощупывателя через кожу сегодняшних вкусов, и завтрашних, и по­слезавтрашних, чтобы в любую минуту, кастрировав сегодняшний собственный вкус, предстать: в собст­венном завтрашнем!»[88]

В главе «Религиозные философы» Белый со злой иронией, но большой художественной точностью на­брасывает портрет Н. Бердяева: «Его дополняет (пе­ред Бердяевым выступал богослов Булгаков. —Пе- рев.)кудрявый, чернявый Бердяев; он падает лбиной в дрожащие пальцы, старается, чтобы язык не упал до грудей; (Бердяев страдал нервным тиком. — Ф. С.) го­ворит не другим, а себе; карандашиком, точно испан­скою шпагою, тыкается, проводя убеждение: все, что ни есть в этом мире, коснело в ошибке; и сам Господь Бог в ипостаси Отца ошибался тут именно до сотворе­ния мира, пока карандаш Николая Бердяева не допроткнул заблуждение: „я" Николая Бердяева — со-ипостасно с Христом. Сказав это, откинется».

Ошибочность суждений и несправедливость оце­нок, искажения и отчужденность при описании лю­дей и событий в книге воспоминаний Белого столь очевидны, что не заметить или отрицать их невоз­можно. Но так как его мемуары, несмотря на эти не­достатки, представляют собою значительное художе­ственное произведение, для которого характерно очень своеобразное, глубокое постижение тогдашней жизни, нет никаких сомнении в том, что они еще очень долгое время будут оставаться в числе важней­ших источников по истории культуры первых деся­тилетий XX века. По части таланта, ума, широты взгляда и наблюдательности едва ли можно что-то сравнить с ними.