Из всех теорий, изложенных Бердяевым в его кни­гах, теория об обязанности христианина к творчест­ву, наверное, самая оригинальная и, во всяком слу­чае, самая характерная для автора. Она очень тесно связана со сложившимся у Бердяева под влиянием мистика Бёме пониманием сущности зла и свободы. Но она шире этой концепции, так же как и учений других мистиков, — она отличается такими особен­ностями, каких нигде больше мы не встречаем.

Свою теорию об этике творчества Бердяев впер­вые попытался сформулировать в «Смысле творчест­ва», очень взволнованной, страстной, клокочущей книге, написанной тридцатидвухлетним философом. Сколь существенной была для Бердяева проблема творчества, ясно уже по тому, что он возвращается к ней снова и снова. Самое совершенное, сжатое и в то же время вдохновенное ее изложение мы находим в «Опыте парадоксальной этики» — такой подзаголо­вок Бердяев дал своей книге «О назначении челове­ка». Последние же формулировки, относящиеся к этой теме, содержит «Опыт эсхатологической мисти­ки» — эта книга вышла в Париже на русском языке в 1947 году.

Защита творчества как этической обязанности христианина непосредственно включает в себя и за­щиту свободного мистического гнозиса от слегка овеянной мистикой аскетики катафатической теоло­гии, которая постоянно, и совершенно ошибочно, ут­верждает, что в Евангелиях о творчестве нет речи.

По мнению Бердяева, это утверждения людей, попро­сту не умеющих читать Евангелия, людей, у которых отсутствует дар правильного истолкования прочитан­ного. Этой «конвенциональной» теологии Бердяев возражает — сокровенная мысль Евангелий состоит как раз в требовании сотворения, прежде небывало­го. Ведь в Евангелиях постоянно говорится о плодах, которые дает зерно, о дарах (талантах), которые даны человеку в ожидании, что он возвратит их приумно­женными и возросшими.

Понятие творчества Бердяев в своей «Парадок­сальной этике» подвергает тончайшему анализу. Но­вое в творческом акте — не излияние уже сущест­вующей материи, и не новое расположение, и не направление в новое русло того, что уже наличеству­ет. Сущность творчества глубже всего охватывает библейско-христианский миф о сотворении мира. Важнейшее его содержание — то, что Бог создал мир из чистого Ничто, то есть из Ничто свободы, обре­таемой в бездне.

Исходя из этого первоначального деяния Творца, Бердяев делает заключение об обязанности человека к творчеству. Ведь человек, как сказано в Библии, создан Творцом по Его образу и подобию. Сходство это подтверждено еще и тем, что Бог явил себя лю­дям в образе человека — Иисуса Христа.

В отличие от божественного творчества творчест­во человека предполагает не только изначальную, не- сотворенную свободу, но и определенные дарова­ния — «данные Богом Творцом человеку творцу». Оно предполагает, далее, и то, что сотворенный мир есть «территория творчества», и в этом мире человек производит свои творческие деяния. Очень сущест­венно для бердяевской концепции его утверждение, что дары человек получает абсолютно незаслуженно. «Всякий дар — даровой и лишь даровое — дарови­то». Это даровая благодать, и достается она далеко не всегда тем, кто достоин. Поэтому нет ничего бо­лее смехотворного, чем человек, похваляющийся своей гениальностью. При известных обстоятельст­вах святой может гордиться тем, что боролся за свое совершенствование, что одержал в этой борьбе побе­ду, но гений — никогда, ни при каких обстоятельст­вах. Ему приличествует лишь благодарное удивление своему дару. Центральная идея бердяевской филосо­фии творчества — выделение в творческом акте двух уровней: внутреннего, то есть высшего, и внешне­го — низшего. Пока человек пребывает на уровне внутреннего переживания, он предстоит лишь Богу. Когда же он нисходит на внешний, низший, уровень, в земном мире его окружают люди, и он видит их лица, несущие на себе печать грехопадения. Крайне парадоксальной эта мысль становится в утверждении Бердяева, что человек, пока он предстоит перед Бо­гом, то есть находится на высшем уровне пережива­ния, еще не является «творцом». Он удостаивается только озарений, которые являются его духовному взору в виде словесных, зрительных или слуховых образов: композитор слышит будущие симфонии, ху­дожник видит картины. Преобразователь общества и гуманист ощущает зарождение новой жизни, тоску по любви и готовность на жертвы. Но все это проте­кает еще как бы перед порогом осуществления. С по­пытки осуществления и начинается нисхождение творческого духа в нижнюю, внешнюю, сферу, где человек является общественно, экономически, нацио­нально и эпохально детерминированным субъектом, пребывает во времени и пространстве. Только такой, если позволительно так выразиться, опустившийся человек и есть художник в узком смысле слова, то есть только такой человек — профессиональный мас­тер, умелец, которому человечество платит дань восхищения. Только он формирует культуру. Но культура (вот радикальнейшая идея Бердяева!) необ­ходимым образом расплачивается за свое совершен­ствование тем, что изменяет своим первоначальным интуитивным озарениям. Таким образом, Бердяев по­лагает, что существует трагическое несоответствие между пылающим огнем, в котором творцу впервые являются видения, и холодом их осуществления, подчиненного законам.