Главный герой «Серебряного голубя» — студент Дарьяльский, начинающий поэт и философ. Он — атеист: в юности он, так же как некогда Соловьев, выбросил вон святые образа. Подобно самому Бело­му и Блоку, Дарьяльский в начале своего пути покло­няется «заре восходящей», как и Белый, изучает Кан­та, а также Мейстера Экхарта, Якоба Бёме, Сведен- борга. Вдобавок он восхищен, разумеется, Лассалем и Карлом Марксом. В других действующих лицах романа мы также находим отражения самого Белого и его ближайших друзей.

Мучаясь множеством непримиримых друг с дру­гом идей, все еще надеясь, что утренняя заря «сулит ему какую-то близость, какое-то к нему приближение тайны», Дарьяльский в своих скитаниях по русским просторам приходит, с языческими книгами в карма­нах, в святые места, к монастырям. Его «чувства все жарче, и все тоньше думы, все больше их, больше и от полноты разрывается душа; просит ласки она и любви». Жажда эта утоляется благодаря встрече с красавицей Катей, внучкой баронессы Тодрабе-Граа- бен, хозяйки имения Гуголево. Баронесса живет в прекрасном барском доме вместе с сыном, их окру­жает атмосфера богатства, им служат преданные слу­ги. Белый указывает на немецкое происхождение Гу- голевых как титулом баронессы, какого в старой России не было (он пришел в страну со многими бал­тийскими немцами), так, вероятно, и самим ее име­нем. Для русского уха оно звучит бессмысленно, од­нако если проникнуть в значение этих немецких слов, сразу наполняется смыслом. «Грабен» — это, конечно, «ров» между народным целым России и слоем ее немецких правителей. «Рабе» — «ворон», также входящий в звуковой образ имени, в сказ­ках — вестник беды. А зачем «Тод» — «смерть»? Наверное, затем, что уклонившаяся к Западу Россия уже умирает.Яне могу сказать, намеренно ли Белыйдал имя старой баронессе, имея в виду этот смысл,как я предполагаю. Но о том, что имя это неслучайно и содержит в себе историософскую идею, говорят некоторые строки из романа, напоминающие гого­левские лирические отступления: «...и ты, старая и умирающая Россия, гордая и в своем величьи застыв­шая Посмотри же вокруг и опусти взор: ты пой­мешь, что под ногами твоими развертывается бездна: посмотришь ты — и обрушишься в бездну!» Другая, грядущая Россия показана Белым как бы в зеркале оргиастической секты «Серебряного голубя». Исто­рическим прообразом ее считают хлыстов. Заправля­ют в «Серебряном голубе» не крестьяне — здесь собрался пестрый люд: ремесленники, бродяги и ни­щие, мужчины и женщины из мелкобуржуазных кру­гов, но, впрочем, и из купечества. И все они экстати­чески веруют в Дух, все обуяны манией, что своими радениями, на которых восторженные молитвы игра­ют ту же роль, что бесстыдно чувственные игрища во славу плоти, могут призвать на землю Святой Дух. Сошествия же и спасения можно достичь, если родится дитя у женщины, зачавшей от Святого Духа.

«Серебряный голубь» возглавляет пророк и вождь — старик столяр со своей сожительницей Матреной. Эта деревенская баба — своего рода по­тенциальная богоматерь, избранная «голубями» для воплощения Святого Духа через рождение ею сына. Матрена противопоставлена нежной невесте Дарь- яльского, она и есть провозвестница бездны, в кото­рую суждено обрушиться вставшей на путь европей­ского развития России. В одной из подглавок Белый с небывалой силой воссоздал символические образы этих двух женщин. Восторженный гимн во славу Кати, прекрасной темноокой девушки, заключается загадочными словами: «Когда тебе приглядится тем­ноглазая писаная красавица... и станет она твоей любой, — не говори, что люба эта — твоя...» Под­линная «люба» Дарьяльского открывается глазам чи­тателя в образе крестьянской бабы Матрены. В пер­вый раз Дарьяльский встречает ее на мостках пруда. В другой раз она посиживала на мостках, полощась спущенными в воде ногами. У нее безбровое лицо в крупных рябинах, рыжие космы, отвислые груди, грязные босые ноги и красные, влажно оттопырен­ные и будто любострастно усмехнувшиеся раз навсе­гда губы. Такова Матрена. «...Но вот глаза... Погляди ей в глаза, и ты скажешь: какие там плачут жалобные волынки, какие там посылает песни большое море и что это за сладкое благовоние стелется по земле?.. ...Два аграмадных влажных сапфира медленно с поволокой катятся там в глубине... все лицо заливали глаза, обливаясь темными под глазами кругами... В них коли взглянешь, все иное забудешь... моля Бога... если еще у тебя останется память о Боге... И уж будет невесть тебе что казаться: будто и кровь-то ее — окиан-море синее; и белое-то лицо ее — иссиня-белое оттого, что оно иссиня-сквозное: в жилах ее и не синее море, а синее небо, где серд­це — красная, что красное солнце, лампада...»

Этот образ Матрены — не просто образ сектант­ки; это, говорит Дарьяльский, образ его родины, об­раз России: «...тебе она станет по отчизне сестрицею родненькой, еще не вовсе забытой жизни в снах, — тою она тебе станет отчизной, которая грустно гре­зится по осени нам...», «тебя она оторвет от не­весты».

Стало быть, измена Кате Тодрабе-Граабен — это измена старой, культурной, овеянной европейским западным ветром России. Дарьяльский выбирает Рос­сию народную. Притянутый этой бездонно-глубокой Россией, он подпадает ее магии и становится членом секты, одним из «серебряных голубей».

Как ни очарован Белый сектой верующих безум­цев, он явственно различает ее предательское двули­чие. Даже у пророка и вождя «голубей» столяра Ку- деярова лицо словно расколото, разбито надвое: «...ну и лицо же, мое почтенье! Не лицо — баранья обглоданная кость, и притом не лицо, а пол-лица; лицо, положим, как лицо, а только все кажется, что половина лица; одна половина тебе хитро подмигива­ет, другая же всё что-то высматривает, чего-то боит­ся всё; друг с дружкой разговоры ведут: одна это: „Я вот ух как!", а другая: „Ну-ка, ну-ка: что — взял?" А коли стать против носа, никакого не будет лица, а так что-то... разводы какие-то всё». Но и магиче­ски-мистический лик отвратительно уродливой Мат­рены однажды оборачивается подобной безликостью. Ее описание заканчивается словами: «...но тут ты увидишь, что эти всё осветляющие глаза — косые глаза; один глядит мимо тебя, другой — на тебя...»

Эта двуликость Кудеярова и Матрены, а значит, и всего движения сектантов-«голубей» предстает с со­вершенно потрясающей яркостью, если одну за дру­гой прочесть две великолепные сцены из романа Бе­лого и сравнить их между собою. В первой из них Белый описывает радение, когда сектанты, исполнен­ные возвышенных, чуждых всего земного помыслов, вкушают хлеба и вина. Последний (собственно гово­ря, он же и первый) биограф писателя Конст. Мо- чульский, благочестивый православный христианин, порицавший Белого за чуждый церкви мистицизм, экстатический дурман и теологические заблуждения, был покорен творческой мощью автора «Серебряно­го голубя» и написал об изображении ночного раде­ния следующие строки: «Тут уже не „литература", а подлинный и страшный оккультный опыт, сладо- стно-отвратительное головокружение радения. Ду­ховный соблазн и греховная прелесть сектантства переживается нами реально: раскрывается новое из­мерение сознания — возникает призрачный магиче­ский, сияющий мир». Автор достигает такой силы мистического и художественного внушения, что из магического круга его слов-заклинаний невозможно вырваться.

Другая сцена изображает преступную, греховную сторону секты. Это сцена убийства Дарьяльского. Убивают его за то, что ему не удалось обрюхатить Матрену, то есть ради спасения человечества принес­ти на землю Святой Дух, вошедший в плоть и кровь.

Петр видел, как медленно открывалась дверь и как большое темное пятно, топотавшее восемью ногами, вдви­нулось в комнату; это он видел потому, что видимая свеча из коридора освещала им путь; чья-то там свечу держащая дрожала рука. Но они еще его не видали, хотя с осторож­ностью двигались прямо к нему; и остановились; и чье-то над ним наклонилось лицо, обыденное до чрезвычайности и скорей испуганное, чем злое, и прошел промеж них от того лица шепот...

—За что вы это, братцы, меня?

Бац: ослепительный удар сбил его с ног; качаясь, он чувствовал, что уже сидит на корточках; бац — удар еще ослепительней; и ничего, рвануло, сорвало —

—Давай-ка!..

—А?

—Тащи, тащи!..

«Ту, ту, ту», — топотали в темноте ноги.

—Веревку!..

—Где она?..

—Давни ошшо...

«Ту, ту, ту», — топотали в темноте ноги; и перестали топотать; в глубоком безмолвии тяжелые слышались вздо­хи четырех сутулых, плечо в плечо сросшихся спин над каким-то предметом; потом явственный такой будто хруст продавливаемой груди; и опять тишина... «Ту, ту, ту» — затопотали в темноте ноги

В эфире Петр прожил миллиарды лет; он видел все ве­ликолепие, закрытое глазам смертного; и только после того уже он блаженно вернулся, блаженно глаза полуот­крыл, и блаженно он видел

что какое-то бледное над ним склонилось лицо, тем­ным покрытое платом; и с того лица на его грудь капали слезы, а в вознесенных руках этого грустного лица, как водруженное распятье, медленно опускалось тяжелое се­ребро.

«Родненькая сестрица», — пронеслось где-то там.

«Почий, братец», — отозвалось оттуда.

Она ему еще живому прикрыла глаза; он отошел; он больше не возвращался...

В хмуром, едва начинающемся рассвете, на столе пля­сало желтое пламя свечи; в комнатушке стояли хмурые, беззлобные люди, на полу же — судорожно дышало тело Петра; без жестокости, с непокрытыми лицами они стоя­ли над телом, с любопытством разглядывая то, что они на­делали; и смертную синеву, и струйку крови, сочившуюся из губы, прокушенной, верно, в горячке борьбы.

—Жив ошшо...

—Дыхает!

—Давни-ка ево...

Простертая женщина накрыла его серебряным голубем.

—Оставь: он ведь наш братик!

—Нет, ён придатель, — отозвался из угла Сухорукое, свертывая цигарку.

Но она обернулась и укоризненно сказала:

—Ведь ты не знаешь: а може, и он — братик.

И стоял кругом соболезнующий шепот:

—Сердешный!

—Не додавили...

—Коншается!

—Сконшался!

—Царства ему небесная!..

—Заступы-то готовы?

—Готовы.

—А куда?

—А на агород.

И явственный из угла опять-таки дошел голос:

—Еттой я ево сопсвеннай ево палкай, которую он у меня в дороге вырывал. <...>

Утро стояло свежее; лепетали деревья; пурпуровые нити перистых тучек, ясная кровь, проходили по небу яс­ными струйками.