Выше уже шла речь о «Стихах о Прекрасной Даме», однако к этой теме нужно сделать несколько дополнений, важных в связи с анализом блоковского художественного развития.

«Стихи о Прекрасной Даме» появились в 1904 году. Умонастроение Блока, когда во время ночных скитаний по городу он услышал в своей душе звучание этих стихов, я обрисовал выше, рас­сказывая о зарождающейся любви поэта к Любови Дмитриевне. Истолковать и описать первую книгу его лирики настолько трудная задача, что едва осме­ливаешься предпринять такую попытку и сомнева­ешься, не лучше ли вовсе от нее отказаться. Однако совершенно невозможно, написав очерк о жизни и творчестве поэта, в самом центре оставить белое пят­но, да еще со знаком вопроса. В стихотворении, по­священном Блоку основоположником религиозного символизма Вячеславом Ивановым, есть такие строки:

Но братом буду я тебе

На веки вечные в родимой

Народной мысли и судьбе.

Затем, что оба Соловьевым

Таинственно мы крещены;

Затем, что обрученьем новым

С Единою обручены.

В них — все то, что составляет и сущность «Сти­хов о Прекрасной Даме»: обручение Блока с Подру­гой Вечною и его духовная подвлиянность Владими­ру Соловьеву. Влияние было столь сильным, что иные строки Блока звучат словно вариация соловьев- ских. У Соловьева читаем: «И прежний мир в немеркнущем сиянье / Встает опять пред чуткою ду­шой»;[152]у Блока вариация: «Прошедших дней немерк­нущим сияньем / Душа, как прежде, вся озарена». Бесстрашие, с каким Блок ждет явления Вечной Жен­ственности, возможно, вдохновлено соловьевским стихотворением с такими строками:

Знайте же: вечная женственность ныне

В теле нетленном на землю идет.[153]

Как верно заметил Конст. Мочульский, для Блока эти соловьевские строки — не пророчество о гряду­щем явлении Софии, а утверждение, что Она являет­ся уже сегодня, в наше время. Ведь Соловьев не говорит, что Вечная Женственность придет, а совер­шенно недвусмысленно утверждает — идет. И пото­му Блок полон ожидания. Оно есть нечто большее, чем надежда, питаемая любовью. Это, как сказано в стихотворении Блока, «святое восхищение», «бла­женство перед божьим чертогом». «Я жду призыва, ищу ответа... Все мнятся тайны грядущей встречи...», «Предчувствую Тебя...», «Явись». Этот призыв — «явись!» — в самых разных словесных облачениях звучит в доброй половине стихов первой книги сбор­ника: «...Жду прекрасного ангела...»;[154]«Ждать иль нет внезапной встречи...»;[155]«...Я перешел граничную чер­ту. / Я только жду условного виденья»;[156]«Я озарен — я жду твоих шагов».[157]

Чудесно стихотворение, датированное 3 июля 1901 года, в нем типично соловьевский космизм. Со­ловьев узрел при явлении Софии синеющие моря и реки, «и дальний лес и выси снежных гор». В точно­сти такой же пейзаж и у Блока: «синеют без границы моря», «горы и леса», «встает туман, алеют небеса». В этом космическом пространстве является София, и в нем же поэт видит «безвестного раба», который вдохновенно славит Подругу Вечную своею песнью. Она не знает его, не отличит «в толпе народной», не наградит улыбкою, когда он «вослед взирает, несво­бодный, вкусив на миг бессмертья» Софии.

«Стихи о Прекрасной Даме» отличаются от более поздних стихотворений по существу. Они принадле­жат миру тезы, тогда как более поздние, большинст­во их, — миру антитезы. Они — из мира сверкающе­го золотого меча, позднейшие стихи — из мира лиловой ночи, о чем Блок говорит в статье о симво­лизме. О переходе из первого мира во второй, пере­ходе, уже в этой статье названном Блоком «грехопа­дением»,[158]в виде намека упомянуто в стихотворении, очень существенном для понимания Александра Бло­ка. Вот важнейшие строки:

Весь горизонт в огне, и близко появленье,

Но страшно мне: изменишь облик Ты.

Эти стихи вызвали у критиков немало превратных истолкований, против которых Блок возражал. Так, в предисловии к новому изданию «Стихов о Прекрас­ной Даме» в 1918 году он пишет: «До сих пор я встречаюсь иногда с рассуждениями о „превраще­нии" образа Прекрасной Дамы в образы следующих моих книг... Как будто превращение одного образа в другой есть дело простое и естественное! И главное, как будто сущность, обладающая самостоятельным бытием, может превратиться в призрак, в образ, в идею, в мечту!» Блок, конечно, прав, возражая про­тив подобных истолкований. Одного он не замеча­ет — что сам виноват в их превратности, он говорит о превращении Софии в образы, идеи и мечты, но не о том, что образ ее был искажен им самим, не гово­рит о своей измене Подруге Вечной. И все-таки из этих слов можно заключить, что более поздние стихи к различным «незнакомкам» Блок, вопреки собствен­ным авторским пояснениям, воспринимал как свою измену: ведь самостоятельным бытием наделена только София, а все прочие образы поэт относит к царству мечты, фантазии и видений. Этим лишний раз доказывается, что он проводил четкое различие между онтикой и психологией, мистикой и декадент­ской мистификацией.

Как известно, в конце жизни Блок, говоря о «Сти­хах о Прекрасной Даме», назвал этот сборник «бед­ное дитя моей юности», но в то же время писал, что они «остаютсялучшими»* из всего, что было им на­писано. Лучшими из всего написанного Блок считал свои ранние стихи наверняка потому, что они появи­лись благодаря уже тогда дарованной ему причастно­сти к горнему миру. А почему «бедное дитя»? Мне лично все тут понятно и близко. Перечитывая эти первые стихи после более поздних, несравнимо более совершенных и художественно в любом отношении более богатых, я всегда словно слышу далекий жа­лобный голос, призывающий меня к той могиле, в которой умолкли тихие, простые стихи юного Блока:

Ныне сжалься, о Боже,

Над блаженным рабом!

Вышли ангела, Боже,

С нежно-белым крылом!

Боже! Боже! О, поверь моей молитве,

В ней душа моя горит!

Извлеки из жалкой битвы

Истомленного раба!

Но и в другом смысле можно назвать ранние сти­хи бедными: скромны их ритмы и лексика, что соот­ветствует и соловьевскому стилю. Несколько моно­тонны платонические пейзажи: в вышине светлые вершины, пылающий закат, лазурно-золотая эмаль небесного купола. В земном мире цвета поистине скупы — черный, белый, серый; здесь туман, тени, сумерки, мгла. Звучит серафическая музыка — с вы­соко поднятой головой шествует поэт средь этого ландшафта, он ждет явления Софии. Да, такая харак­теристика «Стихов о Прекрасной Даме» формально правильна, но всякий, способный расслышать то, что звучит в глубине блоковских стихов, вряд ли согла­сится с подобной интерпретацией.

Опасения Блока, что Прекрасная Дама изменит свой облик, — скажем точнее, что он, поэт, изменит лику Вечной Женственности, — сбылись. Его поэзия благодаря этой измене достигла полного расцвета, но жизнь Блока наполнилась бесконечным страданием. Почему? Ответ на этот вопрос — в стихотворении 1908 года:

Ведь я — сочинитель,

Человек, называющий всё по имени,

Отнимающий аромат у живого цветка.

Да, Блок — сочинитель, и как таковой он исступ­ленно предается страстям лилового мира, но в душе поэта не смыкает глаз двойник с золотым мечом. А о нем сказано:

Он видит все мои измены, Он исчисляет все дела.

Он стережет все поцелуи, Паденья, клятвы и позор.

И Он потребует ответа, Подъемля засветлевший меч.

Вот это и есть душевный, но также и тематический фон позднейших стихов Александра Блока, и нужно всегда ощущать этот фон в своем живом сердце, что­бы правильно понять его гимны во славу «Другой». Но кто же она, Другая? У нее много имен, ибо в сво­ем бытии она всегда является новой, случайной. В че­тырех тематически связанных друг с другом цик­лах — «Снега», «Маски», «Фаина», «Заклятие огнем и мраком», объединенных в сборник, озаглавленный «Снежная маска», Блок воспел «Другую» стихами, полными жаркой страсти. Самый респектабельный об­раз «Другой» — Незнакомка, о которой уже шла речь. В цикле «Снега» Незнакомка — царица карнавала, танцующая под пение вьюги, в кружащихся снежных вихрях. Во втором цикле — это талантливая актриса, в чьих глазах весь дольний мир — лишь темный теат­ральный зал, и его мрак она тревожит «живым огнем крылатых глаз». А третье видение «Другой» — «воль­ная, дерзкая, наглая цыганка с шафранным лицом, с бездонной страстью в черных очах. <...> В черных во­лосах бренчат желтые монеты...» Стихотворения, пол­ные лиловой мглы, стилистически неоднородны. Сам Блок отделял свои чисто символические стихи от иных, формально-стилистические особенности кото­рых он называет «мистическим реализмом».[159]Образ­ный мир этой поэзии уже не распахнут в космиче­ские дали, нет здесь и гиперболических сравнений (таких, например, как: «Взор мой — факел, к высям кинут»), нет и устойчивых ассоциаций, которые ве­дут далеко ради точного и глубокого выражения того, что мы, читатели, привыкли выражать плоски­ми и приблизительными словами. Поэзии «мистиче­ского реализма» довлеет простое описание фактов:

Нет, я не первую ласкаю

И в строгой четкости моей

Уже в покорность не играю

И царств не требую у ней.

Нет, с постоянством геометра Я числю каждый раз без слов Мосты, часовню, резкость ветра, Безлюдность низких островов.

Я чту обряд: легко заправить Медвежью полость на лету, И, тонкий стан обняв, лукавить, И мчаться в снег и темноту,

И помнить узкие ботинки, Влюбляясь в хладные меха...

С эстетической точки зрения стилистический пе­репад очень велик. Но если сравнить те и другие сти­хи в плане отношения к пережитому и изображенно­му в них, то зачастую мы можем заметить, что даже безусловно символические стихотворения не лишены реализма начисто. Это, впрочем, неудивительно, так как символисты, и в первую очередь Вяч. Иванов, всегда подчеркивали, что, по существу, метод симво­лизма есть обращение к глубинным слоям реально­сти. Символист^ разделяли взгляд Достоевского: ис­тинное искусство должно быть искусством высшего реализма. Женщина, чей образ угадывается в стихо­творениях циклов «Снега» и «Фаина», — у нее «шлейф, забрызганный звездами», а серебряный «уз­кий пояс — сужденный магу млечный путь», — портретирована очень точно, что отмечает г-жа Беке­това. Это актриса Н. Н. Волохова, и Блок ничуть ей не польстил, утверждает тот же биограф поэта. Ее глаза и правда были «крылатыми» — кто-то из со­временников заметил, что их сверкающий блеск разрывал мрак. Еще называли ее раскольничьей «бо­городицей», но поднявшейся на ступень аристокра­тизма, и находили в ней сходство с Матреной из «Се­ребряного голубя» Белого. Но Волохова была такой, только пока ею восхищался Блок. Когда угасло его восхищение, Волохова померкла. В первые порево­люционные годы я познакомился с нею, она играла Иокасту в моей постановке «Эдипа» Софокла. Не без волнения приблизился я к прекрасной возлюбленной великого поэта. Она все еще была прекрасна, но при всем своем очаровании действительная Волохова по­казалась мне не на высоте блоковского образа «Фаины».

Автопортрет свой в период увлечения Незнаком­кой Блок написал откровенно и честно. Он предстает нам в стихах то мечтателем и поэтом, то Арлекином, то Пьеро, но мы видим и его двойника (в статье о символизме Блок ставит знак равенства между двой­ником и демоном), и отражение в зеркале, и, нако­нец, он — смерть. Спустившись несколькими сту­пеньками ниже, он — бездельник и прожигатель жизни, пьяница и ловелас, охотящийся за женщина­ми даже в таких угодьях, где добыча сама бежит на­встречу. Он «пригвожден к трактирной стойке»; «в кабинете ресторана за бутылкою вина» он слуша­ет «рыдания» и «пустынный вопль» скрипок, «визг цыганского напева» и здесь же — «темный морок цыганских песен» (Шкловский называл стихи Блока канонизацией цыганского романса); он молит: «Так вонзай же, мой ангел вчерашний, в сердце — острый французский каблук!», мы видим его самого и слы­шим его голос во многих других ситуациях. Но ре­шающе важно то, что ни Блок, ни его муза никогда не уподобляются тому, что воспевают: в глубине они остаются целомудренно чистыми. Наверное, это по­тому, что эротика Блока, мечтательно-безвольная, фантастически галлюцинирующая, изведавшая и не­беса, и ад страсти, исхлестанная плетьми вожделе­ния, всегда ощущалась им самим как заблуждение, измена и грех, но в то же время поэт Блок всегда ут­верждал ее безусловно, более того, страстно любил.

Среди многих стихотворений Блока есть три, как бы образующие триптих. Они написаны за один день и озаглавлены «Осенняя любовь». В первом нам предстает очень рискованный образ — смертельно истерзанный, распятый на кресте поэт; это — сам Блок, к нему по реке широкой плывет в челне Хри­стос. Но в этом печальном родном просторе «будет ли причален» челн к его «распятой высоте»? Вопрос остается без ответа. Во втором стихотворении — картина осенней природы и осени в сердце поэта, полном печали «бывалого солнца». Завершается сти­хотворение смиренным вопросом, звучащим чуть шутливо: «О, глупое сердце, / Смеющийся мальчик, / Когда перестанешь ты биться?»

Третье же стихотворение, совершенно иное по ритму, стилю и настроению, начинается звонким воз­гласом:

Под ветром холодные плечи

Твои обнимать так отрадно:

Ты думаешь — нежная ласка,

Я знаю — восторг мятежа!

Мятеж утихает:

Мои опьяненные губы

Целуют в предсмертной тревоге

Холодные губы твои.

Конечно, прозаическое изложение избранных от­рывков[160]не может дать хотя бы отдаленного пред­ставления об этом художественном произведении. Я и не ставлю себе такой задачи, пытаясь лишь крат­ко передать содержание триптиха, но, помимо того, позволю себе спросить: какому поэту удалось бы это соединение в цельном поэтическом жесте: крест Спа­сителя, распятая Русь и распятая страсть, — соедине­ние, звучащее не натужно или манерно, а прекрасно и естественно? Блоку — удалось.

Как я уже упоминал, утверждение Блока — что религия не благоприятна искусству, а, напротив, глу­боко ему враждебна, — несостоятельно, поскольку существует великое христианское искусство. Но это утверждение состоятельно лично для Блока, ибо его мистика не была мистикой христианской, хотя иной раз — о чем он пишет в письмах и дневнике и о чем свидетельствуют некоторые стихотворения — Хри­стос представал ему как друг, утешитель, опора. Од­нако факт остается фактом: стихи к Незнакомке в художественном отношении находятся на гораздо бо­лее высокой ступени совершенства, нежели все хва­лы Прекрасной Даме. Несравнимо обогатились рит­мика и метрика. В описаниях интерьера и пейзажа стало больше яркой выразительности и пластично­сти. Столь типичные для Блока логические, а также и эмоциональные «невнятности» встречаются и в стихотворениях зрелого периода, но теперь Блок прибегает к ним с оглядкой. Значительнейшие стихо­творения Блока, из любого периода его творчества, неизменно остаются загадками, которые — непости­жимым образом! — проливают свет на загадку самой жизни. Важнейшая проблема блоковской любовной лирики — это сомнение: достаточно ли художнику иметь благородное сердце, или оно должно быть, сверх того, богатым и не только жаждущим искуше­ний, но и жаждущим пройти их до конца.

Самым притягательным из всех женских образов, самой значимой из всех возлюбленных была для Бло­ка его родина, Россия. Цикл стихотворений о родине «На поле Куликовом» и примыкающие к нему «Сти­хи о России» — прекраснейшее из всего, созданного Блоком. «Мать», «жена», «светлая жена», «возлюб­ленная», «Россия» — им принадлежит любовь Блока, глубоко личная и, надо сказать, эротическая любовь. Среди стихов о России есть строки, в которых звучит не только любовь, но и влюбленность:

Тебя жалеть я не умею

И крест свой бережно несу...

Какому хочешь чародею

Отдай разбойную красу!

Пускай заманит и обманет, —

Не пропадешь, не сгинешь ты,

И лишь забота затуманит

Твои прекрасные черты...

Россия для Блока не только географическое и даже не только историческое понятие, не националь­ная идея, а живое существо. Только о родине мог Блок повторить слова, впервые сказанные им о Пре­красной Даме: сущность, обладающая самостоятель­ным бытием. За целым хором незнакомок он само­стоятельного бытия не признавал. Они оставались видениями, мечтами, призраками. Существо же, об­ладающее самостоятельным бытием, неизбежно име­ет и неповторимую собственную судьбу. Тяжелую, черную судьбу, ожидавшую Россию, Блок провидел уже в 1900 году; и провиденное он претворил в по­эзию, создав цикл «На поле Куликовом». Для пони­мания этих стихов надо знать, что Куликовская бит­ва, в которой князем Дмитрием Донским были разбиты татары, по мысли Блока, высказанной им в примечании, «принадлежит к символическим собы­тиям русской истории. Таким событиям суждено воз­вращение». В статье «Народ и интеллигенция», напи­санной в том же году, когда и «На поле Куликовом», Блок предсказывает России новую битву. Признаки надвигающейся бури говорят сами за себя: «над го­родами» с их буржуазной культурой «стоит гул, в ко­тором не разобраться и опытному слуху..; такой гул, какой стоял над татарским станом в ночь перед Ку­ликовской битвой...»

И как в стане будущего победителя, князя Дмит­рия Донского, «стояла тишина», так и сегодня, пи­шет Блок, в деревнях и селах России «царствуют как будто сон и тишина». Но это затишье перед бурей. У Блока нет сомнений — «долго будет родина боль­на». Он уже слышит громовую музыку грядущих «испепеляющих годов», он видит льющуюся кровь и неотвратимую гибель. Правда, в некоторых прозаи­ческих набросках, сделанных в то же время, Блок предрекает России победу и даже славу. Но поэтиче­ская его муза не слишком убеждена в этом. Даже в счастливый свой час великое искусство не может лгать, а стихи Блока о России — произведения вели­кого искусства.

Широкая река грустит и лениво течет под скудной глиной желтого обрыва. Туманная доисторическая река есть в то же время исторический путь России. В раннюю пору русской истории этот путь пронзил «стрелой татарской древней воли» грудь России. Древний азиатский путь — снова и снова война и ночь, огонь, клубы дыма, кривые ханские сабли, и среди них в дыму блестит святое знамя русского вой­ска. Это стихотворение — чудо ритмического мас­терства. Начальные строфы медлительны и величест­венны, с каждой новой строфой темп ускоряется. Блок разрывает строфы возгласами и прямым обра­щением к возлюбленной, вверенной ему жене, Рос­сии. В конце же, в согласии с содержанием, строки бешено мчатся: «Покой нам только снится... Летит, летит степная кобылица...» Куда она летит? Кто в си­лах ее остановить? Мчатся тучи, «Закат в крови! Из сердца кровь струится!», «Плачь, сердце, плачь... По­коя нет!»

Для понимания эроса родины у Блока важнейшее значение имеет третье стихотворение цикла. Мы уз­наем, что поэт, отождествляющий себя с воином на Куликовом поле, перед великой битвой на Дону удо­стоился милости, ему прощена измена и даровано свидание с Нею, Царицей Небесною. Ночью он слы­шит ее голос в криках диких лебедей, утром же сама Она сходит к нему над Непрядвой, которая «убра­лась туманом, что княжна фатой». Кто — Та, что явилась поэту? Прекрасная Дама ранних стихов? О, нет! Ведь когда утром он берет оружие, чтобы встать на защиту родины от татарских орд, он видит на своем щите нерукотворный лик Божьей Матери. Прекрасная Дама символиста Блока стала Пресвятой Девой русской народной веры. Совсем неожиданным это превращение не было, ведь в то время, когда Блок писал песни во славу Прекрасной Дамы, им был создан и поэтический сборник, озаглавленный «Не­чаянная радость». А «Нечаянная радость» — это на­родное название чудотворной иконы Богоматери.