Чтобы понять отношение Блока к революции, вос­хищение, сочетавшееся с отсутствием интереса к об­щественности и политическим партиям, нам нужно познакомиться с миром, в котором он родился и вырос.

Фамилия «Блок» свидетельствует, что великий поэт вел свое происхождение по отцовской линии от немцев. Его дед — потомок лейб-медика императри­цы Елизаветы Петровны, мекленбургский дворянин, окончивший в Германии университет и в 1755 году эмигрировавший в Россию. И прадед и дед Блока за­нимали высокие должности на императорской служ­бе, получали награды и нажили богатое состояние, которое, впрочем, к тому времени, когда родился отец Блока, уже изрядно уменьшилось.

Отец, оба его брата и сестра душой и сердцем были преданы музыке, можно сказать, зачарованы ею. Все играли на различных инструментах: отец и его сестра — на фортепиано, братья — на струнных: скрипке и виолончели.

Хорошо известно, что всякий человек своим внешним обликом и внутренними качествами в опре­деленной мере обязан наследственности. Однако со­отношение между свойствами унаследованными и свойствами, самостоятельно выработанными челове­ком, бывает различным. Есть люди, которых мы вос­принимаем как первозданные, вновь сотворенные личности, есть и другие, в ком как бы собраны не­сколько варьированные свойства родителей и пред­ков. Блок был, конечно же, именно новым творени­ем, и в то же время в его личности ясно различаешь необычайно ярко выраженные качества его родите­лей и предков.

Отец Блока был профессором Варшавского уни­верситета по кафедре государственного права. Небе­зызвестный ученый, он был человеком с широкими художественными интересами и хорошим художест­венным вкусом. Научная карьера не мешала ему ос­новательно заниматься изящной литературой, в пер­вую очередь Гёте, Шекспиром и Флобером. Он придавал большое значение языковой форме своих научных сочинений и в том, что касалось стиля, счи­тал своим образцом Флобера.

В «Автобиографии» Блок пишет об отце: «...в этом искании сжатых форм (профессор Блок трудил­ся над классификацией наук. — Ф. С.) было что-то судорожное и страшное, как во всем душевном и фи­зическом облике его». Слегка идеализированный портрет отца, которого в, детстве и юности Блок знал мало, но с которым чувствовал свою близость «кров­но», воссоздан в поэме «Возмездие».

Несмотря на свое происхождение из немцев, а возможно, желая свести это влияние до минимума, профессор права Блок держался сугубо славянофиль­ских воззрений. Ему, как впоследствии и его сыну, Запад представлялся «изолгавшимся капиталистиче­ским миром», которому он предпочитал варварскую крестьянскую Русь. Эту тему профессор Блок рас­смотрел в своей книге «Политическая литература в России и о России» (1884). В его научном труде явст­венно чувствуется ненависть дворянина, человека консервативного, к поднимающейся буржуазии, спе­шащей на смену уже угасшему миру аристократии. Александр Блок унаследовал отцовскую ненависть, лишь точка зрения — у отца она была правой — сме­стилась влево.

Гораздо более важным, чем это сходство, было влияние, которое отец оказал на сына как вдохновен­ный музыкант-пианист. Музыка значила для чудака профессора много больше, чем наука, больше, чем любовь, больше, чем жизнь, ибо подлинной жизнью он жил, пишут знавшие его, только когда играл. Его друзья, оставившие воспоминания, упоминают о «стихийной демонической страсти», «невыразимом словами бурном полете» — такой была его игра в поздние вечерние часы. Игра свободная, мощная и без малейшего налета дилетантизма. Она отличалась профессиональной исполнительской точностью. В уже упомянутой мною поэме «Возмездие», напи­санной великолепными, пушкинскими ямбами, Алек­сандр Блок с тонким проникновением в дух той эпо­хи и мятежным лиризмом воссоздал образ своего отца за роялем, сравнив его с Фаустом и Гарпагоном. Лишь музыка одна будила его «отяжелевшую меч­ту». Лишь она заставляла смолкнуть в его душе «брюзжащие речи», превращала хлам в красоту:

Прямились сгорбленные плечи,

С нежданной силой пел рояль,

Будя неслыханные звуки:

Проклятия страстей и скуки,

Стыд,горе,светлую печаль...

Эта одержимость музыкой была унаследована сы­ном, и в сознании Александра Блока она — очевид­но, в годы приближения революции — слилась с ув­лечением философией музыки Шопенгауэра и со знаменитым сочинением Ницше «Рождение трагедии из духа музыки». Музыка означала для Блока нечто гораздо большее, чем одно из искусств, или часть культуры. Музыка для него — категория не только эстетическая, но и онтическая.

Вполне в духе Блока различение двух несхожих понятий: с одной стороны, музыка — это ритмически пульсирующий, предваряющий жизнь культуры, не­сущий в себе всю жизнь поток, который своими вол­нами определяет весь ход истории, со всеми ее эпо­хами. С другой стороны, музыка является видом искусства, и как таковая она есть высшее из всех ис­кусств, ибо стоит ближе всех к мистике как метафи­зическому первофеномену.

Лишь уяснив себе эти взаимосвязи, можно понять высказывания Блока, которые мы находим в одной из его важнейших статей — «Крушение гуманизма»: «Всякое движение рождается из духа музыки»; «Только музыка способна остановить кровопролитие, которое становится тоскливой пошлостью, когда пе­рестает быть священным безумием».[128]

Думаю, сказанное выше о профессоре Блоке дает нам основание в некоторой степени считать роковым наследием и ненависть Блока к буржуазно-капитали­стическому миру, и его приятие революции как про­роческой музыки. Остается объяснить отсутствие у поэта интереса к деятельности революционных пар­тий и к политике.

Подтверждения этой странной позиции мы нахо­дим прежде всего в дневнике за 1918 год. Вспоминая студенческие волнения 1899 года, Блок пишет: «В это время происходило „политическое"... Я был ему вполне чужд, что выразилось... в той нудности, с которой я слушал эти разговоры...» На просьбу отца рассказать подробно о студенческих волнениях он отвечает, что его настроение было «так отвлеченно и противно всяким страстям толпы», что он едва ли может «сообщить... что-нибудь незнакомое».[129]Мало того, в одном письме 1902 года[130]он называет кресть­янские восстания «ужасными бунтами», пишет, что «опасаться можно очень многого» и что «причина <бунтов> — какой-то революционный кружок».

Симпатии Блока к революционному движению возникли и затем все более возрастали не потому, что он, согласно утверждениям советских исследователей, принялся мыслить и чувствовать как марксист, а пото­му, что начиная с 1905 года все громче звучала траги­ческая музыка поднимавшейся революции. Но пробу­дить у Блока какие-либо симпатии к активной политике партий она не могла, он и позднее оставался аполитичным и далеким от партий. Думаю, что эту особенность легко объяснить духом, царившим в доме, в котором он вырос. Это был дом его деда по материнской линии, сюда, решив разойтись с мужем, А. А. Блок приехала с новорожденным сыном и здесь осталась навсегда. В доме еще витала память о праде­де Блока, ботанике, ректоре Петербургского универси­тета.[131]Это был настоящий грансеньор и богатый зем­левладелец, женатый на урожденной Якушкиной, племяннице известного декабриста, участника восста­ния против Николая I. Дед Блока, Бекетов, сторонник реформ Александра II, страстно отстаивал права жен­щин на высшее образование. Три его брата получили высшее образование, все трое тем или иным образом участвовали в общественной жизни. Однако их гума­нистический либерализм решительно не имел поли­тической составляющей, о чем Блок не без иронии по­вествует в «Автобиографии». «Встречая знакомого мужика, дед мой брал его за плечо и начинал свою речь словами: „Eh bien, mon petit..." <...> Однажды дед мой, видя, что мужик несет из лесу на плече березку, сказал ему: „Ты устал, дай я тебе помогу". При этом ему и в голову не пришло то очевидное обстоятельст­во, что березка срублена в нашем лесу». Это отноше­ние идеалиста-профессора к народу передалось Алек­сандру Блоку прежде всего благодаря матери, которую с ее отцом связывали теплые дружеские от­ношения. Чтобы верно оценить силу этого влияния, нужно знать также, что женой профессора Бекетова была дочь талантливого и энергичного исследователя Средней Азии Карелина. Эта выдающаяся женщина также принадлежала к просветительски мыслящей, ак­тивной русской интеллигенции. Прекрасно образован­ная, наделенная незаурядным литературным даром, она читала и писала на французском, английском и немецком языках. У нее был прирожденный талант переводчицы, и всю жизнь она работала над перевода­ми произведений выдающихся западноевропейских писателей. Ее мастерство и трудолюбие были столь велики, что, «служа народу», она отдавала издательст­вам до 200 листов в год. Она была лично знакома с Гоголем, Толстым и Достоевским. «Характер на ред­кость отчетливый соединялся в ней с мыслью ясной, как летние деревенские утра И во всем этом — какое-то невозвратное здоровье и веселье, ушедшее с нею из нашей семьи».

Таковы непосредственное окружение и соответст­вующий ему культурный слой, в котором Блок вырос и сформировался. Пусть он восхищался Горьким и хвалил его. Пусть превозносил Ленина — гениально­го оркестровщика нарастающей музыки российской истории. Внутренне он не имел ничего общего ни с первым, ни вторым. И непонятно, почему даже такой хороший знаток жизни и творчества Блока, как со­ветский ученый Вл. Орлов, не оставшийся глухим к своеобразию и тонким оттенкам мистической поэзии Блока, додумался до грубого и бессмысленного ут­верждения, а именно, что личная трагедия Блока буд­то бы заключалась в том, что он не пошел по пути Горького.

В российских исследованиях по истории револю­ции не раз высказывалось мнение — и особенно энергично мной, — что ее корни нужно искать в пер­вую очередь не в экономическом положении и не в классовом сознании пролетариата, а в «кающейся со­вести» дворянской молодежи, которая, вернувшись из военного похода 1812 года, не могла мириться с тем, что крестьянство, сыгравшее решающую роль в победе над Францией, оставалось в рабской крепост­ной зависимости. К отмене крепостного права стре­мились отнюдь не только «униженные и оскорблен­ные», за нее ратовали и дети дворян, крупных землевладельцев. Достаточно назвать имена Бакуни­на и князя Кропоткина. Влияние дворянства прони­кало даже в ряды партии большевиков. С точки зре­ния типологии Александр Блок по свойственному ему образу мыслей относился к социологической ка­тегории «кающихся дворян». Он ведь никогда не превозносил пролетариат как субъект революции, а всегда говорил только о русском народе.