Книга очерков о русском символизме — пять портретов любимых писателей и мыслителей Ф. Сте­пуна — вышла в 1964 году в мюнхенском издатель­стве «Carl Hanser Verlag» на немецком языке и стала последней опубликованной при жизни книгой фило­софа, культуролога, историка и литературного крити­ка, автора ценнейших воспоминаний «Бывшее и не­сбывшееся» (1948) и, что немаловажно для его литературного стиля, превосходного лектора и по­пуляризатора знаний. Немецкий язык был усвоен Ф. Степуном в детстве, усовершенствован в студен­ческие годы (в Гейдельбергском университете) и доведен до блеска в эмиграции (1922—1965) в Гер­мании. Тем самым текстологические проблемы, свя­занные с так называемым автопереводом, для изда­ния на русском языке «Мистического мировидения» не актуальны — Ф. Степун, собственно, не перево­дил, а свободно написал книгу очерков на своем вто­ром «родном» языке, немецком. При этом он мог опереться на огромный опыт — до конца жизни Ф. Степун читал в Мюнхенском университете курс лекций по истории русской духовной культуры, им написано множество статей и сообщений на немец­ком языке. Что касается названия, «мировидение» представляется приемлемым переводом немецкого «Weltschau», так как, исходя из практики перевода и лексикографии, слова «мировоззрение» и «миропо­нимание» можно считать закрепившимися соответст­виями немецкого «Weltanschauung», лексическая се­мантика их несколько уже, нежели у отличающегося более высокой степенью абстракции «Weltschau»; не­однократно используемый Ф. Степуном в различных сочинениях термин «миросозерцание» с иной сторо­ны опять-таки конкретизирует характер отношения к миру: как созерцательный или созерцающий. Поэто­му компонент «-видение», в особенности в сочетании с «мистическое», скорей всего может наиболее верно передать обобщенный характер немецкого «schau».

Проблемы, небезынтересные, в частности, с точки зрения лингвистических аспектов перевода, возника­ют постольку, поскольку происходит «обратный» пе­ревод авторского текста на русский язык, и проблемы эти двоякого рода. Не говоря уже о том, что перево­дчики стремились по возможности приблизить стиль перевода к стилю автора, доступному для изучения в текстах его сочинений, написанных на русском языке, была необходима идентификация многочисленных цитат, не только стихотворных, что представляло ме­нее сложную задачу, но и особенно многочисленных прозаических. Это прежде всего цитаты из произведе­ний тех авторов, чьи литературные портреты воссоз­дал Ф. Степун, но также из многих и многих других, а в их числе, например, Бакунин и Достоевский, Иван Киреевский и Карл Каутский, Евгений Замятин, Кор­ней Чуковский, Козьма Прутков и многие другие. С этим связана вторая проблема перевода, причем, как оказалось, проблема довольно щекотливого свойства: в ходе работы выяснилось, что иногда автор, возмож­но, полагался на свою память, безусловно прекрас­ную, но все же способную и подвести.

Ф. Степун посвятил краткое послесловие тем, кто оказал ему помощь при подготовке рукописи, снаб­дил некоторыми книгами, поделился воспоминания­ми, и, в частности, он пишет: «Исследование о Со­ловьеве я, перед тем как отнести в издательство, послал величайшему в Германии знатоку его творче­ства, профессору Людольфу Мюллеру. Он крайне внимательно прочитал рукопись и указал мне на целый ряд мест, требующих разъяснения для немец­кого читателя». Здесь упомянут фактор, который со­временная наука о языке исследует в русле лингвис­тической прагматики, а именно ориентированность авторской интенции на определенного адресата, вер­нее, на авторские представления о нем и его оценки.

Ориентация на адресата информации, иначе гово­ря, учет предполагаемых знаний (или отсутствие та­ковых) у немецкого читателя ярче всего, пожалуй, проявляется в предисловии к «Мистическому миро- видению». Ф. Степун ссылается на лекцию Д. С. Ме­режковского «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы», прочитанную в 1892 и напечатанную в следующем году; излагая Мережковского, он пишет (в прошедшем времени) и о натурализме, который представляли писатели, группировавшиеся вокруг горьковского издательства «Знание». Между тем издательство было основано в 1898 году, Горький руководил им еще позднее. Дело, скорей всего, в том, что, мысленно возвращаясь в ту пору и анализируя тогдашнюю литературную ситуа­цию, глядя в прошлое издалека, с дистанции се­мидесяти лет, Ф. Степун, вероятно, полагал уже не актуальным для своих читателей в 60-х годах XX века небольшое расхождение в несколько лет.

Полагая — справедливо или нет, нас в данной за­метке не интересует, — что немецкая читательская аудитория, вероятно впервые, благодаря его книге познакомится с таким явлением культуры, как рус­ский Серебряный век, Ф. Степун иногда не приводит точные цитаты из произведений, на которые ссылает­ся (зачастую обходясь и без точного указания источ­ника), но дает, заключив в кавычки, свой собствен­ный перевод — вольный или сокращенный, либо, напротив, дополненный уточняющими и поясняющи­ми замечаниями, которые, однако, не оговариваются и остаются не отмеченными, например, в скобках. Подобный перевод можно квалифицировать скорей как изложение или пересказ. Кроме того, удалось вы­явить ряд случаев автоцитации, когда Ф. Степун пе­ресказывает либо приводит скрытые цитаты из своих собственных опубликованных сочинений. Наконец, есть пассажи, в которых мы встречаемся с контами- нированными, неточными и даже «ложными» цита­тами.

Эти моменты заслуживают пристального внима­ния, на наиболее существенных остановимся подроб­нее, начав с автоцитации.

К автоцитированию Ф. Степун чаще всего прибе­гает, рассказывая о жизни Андрея Белого: с ним автора связывали добрые отношения, — ему посвя­щены страницы воспоминаний, некролог, очерк «Па­мяти Андрея Белого». Не отмеченные самим Ф. Сте- пуном отрывки из этого очерка (текст см. в кн.: Воспоминания о Серебряном веке / Сост. В. Крейд. М.: Республика, 1993. С. 191—202), переведенные на немецкий язык, на основе лингвистического анализа были идентифицированы в тексте оригинала «Мис­тического мировидения» и учтены при переводе на русский, ниже они выделены курсивом.

«...Замкнутость созданного Белым мира в одино­ком „я", без доступа к сотворенной Богом действи­тельности, этасамозамкнутость „я",замкнутость мира в личности, приводит к тому, что Белыйносит­ся по океанским далям своего собственного „я",го­нимый всеми ветрами,не находя берега, к которому можно было бы причалить. Время от времени он, захлебываясь от радости, оповещает: „берег!" — но каждый очередной берег Белого при приближении к нему снова оказывался занавешенной туманами на миг отвердевшей „конфигурацией" волн. <...>

К многообещающему началу внезапно наставшего культурного возрождения примешивались крайне мрачные и нездоровые явления. <...>К этим запахам духовного растленияпримешивались угрожающие симптомы политического недуга.Под Москвой горе­ли леса, а в рабочих кварталахготовилась вновь раз­гореться тлеющая революция. То прошел слух, что вечером на бульваре рабочий покрыл последними сло­вами нарядную барыню, мол, двум своим великолеп­ным догам она обкарнала уши при хирургах, в то время как бабы в деревне рожают без повитух; топролетариижутко пригрозят громадными кулакамив занавешенные окна роскошного ресторана... <...> Он ощущал приближающееся землетрясение, был полон предчувствий и старался везде поспеть, все увидеть и узнать, все охватить своим творчеством.В годы московской жизни Андрей Белый с одинако­вой страстностью бурлил и пенился на гребнях всех ее волн.Возглавив новое художественное направле­ние в русском религиозном символизме, он все с тою же исступленностьювоевал против писателей-нату­ралистов. <...>...Запускал свои статьи, блестящие и содержательные, но несправедливые,шипевшие в воздухе точно бешеные ракеты.<...> Часто онстра­стно спорил на полулегальных собраниях красных толстовцев, штундистов и православных револю­ционеров, стремившихся в то время к тайному союзу православной церкви и социализма.

Талантливее всего бывал Белый в прениях.Позади трибуны, за длинным зеленым столом, как было при­нято в России, сидят приглашенные ораторы, среди них и Белый; он рассеян,отсутствует, то есть пребывает в какой-то бездне своего одиночества и своего небытия.Трудно отвести от него взгляд.Весь он словно клубится какими-то обличиями. <...> То торчит над зеленым столом каким-то гримасничаю­щим Петрушкой с головой набок, то цветет над ним в пухе волос и с ласковой лазурью глаз каким-то бездумным одуванчиком, то вдруг ощерится зеленым взором и волчьим оскалом... Но вот „слово предос­тавляется Андрею Белому". Белый, ныряя головой и плечами, протанцовывает на кафедру. Безумно вдох­новенной своей головой возникает над нею и, озира­ясь по сторонам (где же враги?), начинает возра­жать: сначала ища слов, в конце же всецело одержимый словами, обуреваемый их самостоятель­ной в нем жизнью. Оказывается, он все услышал и все запомнил. И все же как его воспоминания — не воспоминания, так и его возражения — не возраже­ния. Сказанное лектором для него, в сущности, только трамплин. Вот он разбежался мыслью, от­толкнулся — и уже крутится на летящих трапециях собственных вопросов в высоком куполе своеготра­гическиодинокого „я<...>

Стояла совсем поздняя осень. Белый пришелк нам в тот сумеречный час, когда в Москве спускают шторы и зажигают лампы.В мой кабинет с большим письменным столом у окна вынырнул он из-под пор­тьеры передней... Остановившись перед окном,за которым в заснеженной пустоте зимних сумерек умирал старый тополь,он обвел блуждающим взором мой стол и блаженно улыбнулся вопросом: „А вам тут очень хорошо работать?" Затем опустился в кресло и отошел в себя. Я сразу почувствовал, что, собравшись по сговору к нам, он не выключил в себе творческого мотора и что перед ним клубятсясте­реоскопически четкокакие-тонезримые миры.

Как дальше протекал тот вечер, я в подробностях не помню.Помню только уже очень поздний час, отворачивающуюся в сторону от едкого дыма папи­росы вдохновенную голову Белого, то наступающего на нас с женой с широко разверстыми и опущенны­ми книзу руками, то отступающего в глубину комна­ты с каким-то балетным приседанием. Весь он... явно охвачен каким-то творчески-полемическим ис­ступлением.Он говорит о наших общих знакомых, своих и моих друзьях, ученых и художниках. Я слу­шаю и чувствую, как по спине бежит озноб.Боже, что за жуткиефантастические, почти метафизиче­скиекарикатуры изваяет он своими гениальными словами! ...Нет, дело не в недоброжелательстве к людям и, конечно, не в издевательстве над ними. Дело просто в обреченности Белого видеть мир и людей так, как иной раз по ночам, в особенности в детстве, видятся разбросанные по комнате предме­ты. Круглый абажур лампы, рядом на стуле белье, и вот — дух захватывает от страха: в кресле у по­стели сидит скелет в саване...

В тот вечер, о котором я говорю, я впервые по­нял, что в Белом и его искусстве... ничего не понять, если не понять, что Белый всю жизнь все абажуры видел и изображал в момент их превращения в чере­па, а все стулья с брошенным на них бельем в мо­мент их превращения в саваны. <...>

...Я вышел проводить его за ворота.<...> Вернув­шись в квартиру...я почувствовал, что на всех стульях невидимо сидят созданные им гротески, и мне захотелось даже открыть окно и полотенцем прогнать на улицуэти астральные видения. <...>

Отчетливо я помню тотпоследний раз, когда мы с женой были у него. Пришли к нему, узнавши, что он болен, неухожен и даже нуждается. Его действи­тельно трясла лихорадка,но тотчас завязался разго­вор.Во время разговора, касавшегося его отъезда в Россию, издательских дел, авансов... он, как зверь по клетке, ходил по комнате в наброшенном на плечи пальто. ...Разговаривая с нами, Белый ни на минуту не отрывался от зеркала. Сначала каждый раз, про­ходя мимо, бросал в него долгие внимательные взо­ры, а потом уже откровенным образом сел перед ним в кресло и разговаривал с нами, находясь все вре­мя в мимическом общении со своим отражением. В эти минуты ответы мне становились всего лишь репликами „в сторону"; главный разговор явно со­средоточивался на диалоге Белого со своим двой­ником. <...> ...Слова его все многосмысленнее пере­прыгивали по смыслам, а смыслы все условнее и таинственнее перемешивались друг с другом.

Не будь Белый Белым, у меня от последнего сви­дания с ним осталось бы впечатление свидания с больным человеком. Но в том-то и дело, что Белый был Белым, т. е. человеком, для которого ненормаль­ная температура была лишь внешним выражением внутренней нормы его бытия. И потому, несмотря на всю сирость, расстроенность, бедность и болез­ненность в последний раз виденного мною Белого, мое последнее свидание с ним осталось в памяти верным итогом всех моих прежних встреч с этим единственным человеком, которым нельзя было не интересоваться, которым трудно было не восхи­щаться, которого так естественно было всегда жалеть, временами любить, но с которым никогда нельзя было попросту быть, потому что в самом су­щественном для нас, людей, смысле его, быть мо­жет, и не было с нами».

Аналогичным образом вплетены в текст «Мисти­ческого мировидения» отрывки из «Бывшего и не­сбывшегося». Весьма вероятно, Ф. Степун обращался к тексту первого издания своих мемуаров, — как из­вестно, они вышли на немецком языке. При работе над переводом пяти очерков использовалась русская версия «Бывшего и несбывшегося» (СПб.: Алетейя, 1994; далее ссылки на это издание).

«Вернувшись из путешествия, Белый читал лекцию о Египте. <...> ...Поначалу все шло хорошо. Нокак только Белый назвал Рамзеса Второго, присутство- вавьиий представитель власти встал и внушительно попросил имени фараона не называть»(с. 215).

Он не оратор, но говорит изумительно. Необъят­ный горизонт его сознания непрерывно полыхает зар­ницами неожиданнейшихфантазий, видений,мыслей. Своей ширококрылой ассоциацией он в полете речи связывает во все новые парадоксы самые, казалось бы, несвязуемые друг с другом мысли.Чем гениальнее его речь, тем очевиднеелогика его речи форсируется фонетикой. Вот блистательно взыгравший ум вне­запно превращается в заумь, философская термино­логия — в символическую сигнализацию, минутами смысл речи почти исчезает.Но наделенного интуици­ей слушателя ни на минуту не покидает уверенность, что заумь вот-вот прояснится» (с. 216).

В очерке о Вл. Соловьеве почти дословно излага­ется приведенный в «Бывшем и несбывшемся» глу­боко значительный для Ф. Степуна разговор его с солдатом-сибиряком: «Этот простой крестьянин ска­зал: „Убить означает душу испортить, озлобить ее, поднять против Господа Бога. Оружием... убить бессмертного человека... никак невозможно... можно только до срока отправить человека на тот свет, где ему в вознаграждение за понесенное страдание можно будет очень даже хорошо устроиться"»(с. 294).

Подобные вкрапления из текста воспоминаний Ф. Степуна обнаружились и на других страницах его очерков.

«Бердяев родился в 1874 году, в златоглавом Кие­ве, столице домосковской Руси — той Руси, которая, как писали в журнале „София", была„более рыцар­ственной, светлой, легкой, более овеянной ветром западного моря и более сохранившей таинственную преемственность античного и первохристианского юга" (с. 162), чем московская, послетатарская Русь».

«Во всех комнатахкниги, книги, книги: фолианты в старинных пергаментах, маленькие томики ранних изданий немецких, французских и итальянских клас­сиков.Разумеется, были и многочисленныеученые труды. Над полками и между ними гравюры, все больше изображения Вечного города...» (с. 225)

Иногда Ф. Степун в «Мистическом мировидении», по-новому переосмысливая некоторые свои наблюде­ния, отразившиеся в «Бывшем и несбывшемся», по­вторяет отдельные яркие определения. Ср. в преди­словии к «Мировидению»: «Но то, как проходила революция... напугало и разочаровало большинство нравственных и религиозных людей среди тех, кто был настроен просоциалистически. Резким и непрере­каемым тоном это разочарование заявило о себе в 1908 году в статьях сборника „Вехи". Бердяев писал о„народническом мракобесии", Франк — о„сектант­ском изуверстве", Булгаков — об „общественной ис­терииВсе трое, уже в эмиграции, внесли важный вклад в русскую религиозную философию». В «Быв­шем и несбывшемся» (с. 159—160): «...споры, кипев­шие одно время в Москве вокруг покаянного сборни­ка „Вехи", совсем не интересовали провинцию. Провинциальные представители свободных профес­сий, земские деятели, народные учителя и учительни­цы не чувствовали себя виновными ни в„народниче­ском мракобесии" (Бердяев),ни в„сектантском изуверстве" (Франк),ни в„общественной истерике" (Булгаков)...»(Ср. также упоминание об опубликован­ной в «Вехах» статье Н. Бердяева в посвященном ему очерке «Мистического мировидения»).

Иной раз Ф. Степун обращается к текстам других своих сочинений, в которых ранее цитировал тех или иных философов. «Русские видели в философии Кан­та своего рода „наставление к блаженной жизни", если воспользоваться выражением Фихте. Это под­тверждает бывший гейдельбергский студент, а ныне профессор богословия парижской Русской теологиче­ской школы Зандер. <...> Есть и более весомое свидетельство, оно принадлежит православному бо­гослову профессору Г. Флоровскому, которого реши­тельно нельзя заподозрить в чрезмерных симпатиях к Канту». Далее, однако, следует цитата не из Г. Фло- ровского, а из статьи Л. Зандера о работе Г. Флоров- ского «Пути развития русского богословия» — тот же отрывок, который Ф. Степун приводит в своей статье «Россия между Европой и Азией», а именно:«Психология философов становилась все более рели­гиозной, и даже русское неокантианство имело то­гда своеобразный смысл. Гносеологическая критика оказывалась как бы методом духовной жизни, — и именно методом жизни, а не только мысли. И такие книги, как „Предмет знания " Г. Риккерта или „Ло­гика" Г. Когена, не читались ли тогда именно в ка­честве практического руководства для личных уп­ражнений, точно эстетические трактаты».

Ф. Степуном почти дословно приводятся фрагмен­ты из очерка Марины Цветаевой «Пленный дух (Моя встреча с Андреем Белым)» <4. 2. Встреча>: «В Дор­нах, где он когда-то был счастлив, теперь он не по­пал. Нелли, жена, сама приехала к нему в Берлин из Дорнаха. Ее сопровождал молодой человек, очень миловидный, но как поэт очень заурядный. По убеж­дению Белого, Нелли этого поэта никогда не любила и сошлась с ним лишь потому, что хотела отомстить ему, Белому. За что? За то, как он описал их совмест­ное путешествие по Сицилии. Ее оскорбила преда­тельски откровенная„интимность" рассказа, вы­ставленные на публичное обозрение „собственниче­ство„печать мужа" Белогои многое другое».

Обнаружена также скрытая (также выделенная ниже курсивом) цитата из воспоминаний Вс. Рождест­венского (очерк «Александр Блок»). «Откуда-то спра­ва на гроб и толпу падал широкий солнечный луч.

Десятью годамипозднее могилу Блока трудно было отыскать. Она заросла густой сорной травой.Тут жележали увядшие стебли кем-то принесенных цветов.

В разделе, посвященном «симфониям» Андрея Бе­лого, удалось идентифицировать ряд цитат из его «Воспоминаний», например: «...Метнер же сказал:„Симфонией дышишь, как после грозы... В ней меня радуют: воздух и зори; из пыли вы выхватили кусок чистого воздуха, Москва — осветилась: по-новому... „ Симфония " — музыка зорь»(Ф. Степун заимствовал это высказывание из книги А. Белого «Начало века»).

В подстрочных примечаниях к переводу отмечены и некоторые неточности. Так, например, Ф. Степун пишет: «Как сообщает Белый в своих воспоминани­ях, жена философа, публициста и романиста Мереж­ковского, печатавшая стихипод псевдонимом Зинаи­да Гиппиус...»Устранены непосредственно в тексте некоторые другие неточности — название журнала «Новый путь» вместо ошибочно названного «Путь»; неверное написание отдельных фамилий (Розвадов- ский, Кропоткин, Сологуб, Карелин и др.); заглавие брошюры JI. А. Блока (она ошибочно названа «Поле­мическая литература России и о России», кроме того, газета «Звезда» ошибочно названа журналом, «Авто­биография» Блока — «Воспоминаниями» и др.). Упо­минается учредитель книгоиздательства «Мусагет» Эмиль Метнер, далее же — «его брат, известный в России композитор Карл Метнер», который «разра­ботал тему зари в своей симфонии фа-минор». В дей­ствительности речь идет о Николае Метнере (в част­ности, Белый в «Воспоминаниях о Блоке» пишет: «...гениальному брату Н. Метнеру, вынувшему звук зари в своей первой сонате си-бемоль, написанной в 1901—1902 годах»).

Иногда в цитируемых отрывках встречаются не­точности иного характера. Скажем, Ф. Степун цити­рует «Вместо предисловия» А. Белого: «Тема мете­лей — это смутно зовущий порыв... куда? — пишет Белый, — к жизни или смерти? К безумию или исти­не? И души любящих растворяются в метели». Одна­ко в оригинале здесь во втором вопросительном предложении безумие противопоставлено «мудро­сти», у Ф. Степуна же вместо «мудрость» (Weis- heit) — «истина» (Wahrheit).

В ряде случаев своеобразна интерпретация Ф. Сте- пуном некоторых излагаемых им отрывков из художе­ственных и публицистических произведений. Так, он пишет: «Для героя „Третьей симфонии" Сергея Муса­това символы Апокалипсиса, например, безусловно реальны, он убежденно проповедует, что близится Царство Божие, что Жена, облеченная в солнце, родит белого всадника, которому надлежит пасти народы жезлом железным. Жена, облеченная в солнце, пред­стает Мусатову в обличье синеглазой „сказки" (еще один образ «Третьей симфонии»). <...> Тут в комнату вбегает хорошенький мальчик с синими очами. Апо­калипсический зверь из бездны?.. Оказалось — не мальчик, а девочка, дочь хозяйки, сказки. Мистикус­покаивается»(«Der Mystiker beruhigt sich»). Между тем в тексте А. Белого об «успокоении» речи нет, на­против: «Вся кровь бросилась в голову обманутому пророку, и, еле держась на ногах, он поспешил про­ститься...» Или там же: «Почивший Соловьев едет на извозчике в меховой шапке и с поднятым воротником и сидит в церкви Св. Духа»; в оригинале А. Белого — в церкви Неопалимой Купины. См. «Третья симфо­ния», ч. 4: «Он шепчет («Ег fltistert» — в тексте Сте­пуна) — в оригинале «кричит»: «Конец уже близок: желанное сбудется скоро...»

Иллюстрируя свои размышления о творчестве Бе­лого, Ф. Степун приводит в своем переводе на не­мецкий язык несколько фрагментов из «Второй симфонии». Они заменены в переводе на русский оригинальным текстом, так же как и другие отрыв­ки-цитаты из произведений героев «Мистического мировидения», однако в данном случае обратил на себя внимание пропуск отрицания «не», которое при­сутствует в оригинале А. Белого, крохотный про­пуск, меняющий смысл фразы на прямо противопо­ложный:

«1. Но вошел причесанный философ и любезно попросил свою гостью в гостиную.

2. Гостиная мебель была в чехлах. Черная гостья села боком к огромному зеркалу. Она была родствен­ницей и завела речь о печальных обстоятельствах.

3. У нее умер сын. Сегодня она схоронила его. Те­перь она осталась одна во всем мире.

4. Никого у нее не было. Никому она не была нужна.

5. Получала она пенсию. Уже десять лет ходила в черном.

6. Так она говорила. Слезынекапали из глаз.

7. И голос ее был такой же, как всегда. Посторон­нему казалось бы, что на губах ее мелькала улыбка.

8. Но это было горе».

В нашем переводе пропущенное отрицание вос­становлено.

Удалось уточнить анализ одного из беловских звукоподражательных неологизмов: «Шуршанье бу­маги, в которую что-то заворачивают, Белый переда­ет словом, которого в русском языке нет, — „шепту- ширить"...» В «Серебряном голубе», о котором идет речь, этого слова нет, но оно встречается в «Креще­ном китайце» (гл. «Папочка»).

Устранены и некоторые другие неточности. «Вер­нувшись из путешествия, Белый читал лекцию о Египте. Большой, на тысячу мест зал Московского высшего технического училища был переполнен, на­строение публики не оставляло желать лучшего...» Лекцию «Египет. Страна бреда и ужаса» Белый про­читал 5 ноября 1911 года в Московском историче­ском музее.

Уточнены заглавие книги и название главы дру­гой книги Н. Бердяева. «Твердость его позиции дока­зывает напечатанная в 1952 году в Дармштадте книга„Царство духа и царство кесаря" — у Ф. Степуна «Царство Бога и царство кесаря»; «...размышления Бердяева, изложенные им в книге „Дух и реаль­ность". Она вышла спустя десять лет после „Филосо­фии свободного духа", вначале на французском язы­ке и только в 1949 году в немецком переводе. Важнейшая ее глава с точки зрения интересующего нас вопроса — „Объективация духа. Символизм и объективация" («Das... Kapitel dieses Biichleins heisst: „Die Objektivierung des Geistes. — Symbolismus und Objektivierung"»). Эта глава носит название «Объек­тивация духа.Символизация и реализация».

Уточнено официальное именование Синода — Святейший, не Правительствующий (regierend), как значилось в оригинале Ф. Степуна. «Как верный сын христианской церкви, он, казалось, был представите­лем духовного мира Достоевского; как острый и му­жественный критикСвятейшегоСинода принадле­жал революции».

В ряде случаев при цитировании Ф. Степу ном вносятся в текст некоторые, по-видимому принципи­альные, изменения, например: «В том же предисло­вии в новом издании „Урны" мы читаем: „...отдава­ясь усиленному занятию философией в 1904— 1908 годах, автор все более и более приходил к осо­знанию гибельных последствий переоценки неокан­тианской литературы; философиянеокантианства(поясняет Ф. Степун, исходя из своего знания то­гдашнего мышления Белого. —Г. С.)влияет на ми­роощущение, производя разрыв в человеке на черст­вость и чувственность...» Иного плана изменение имело место в следующей цитате: «Бердяев покинул

Россию, будучи ярым противником большевизма, но после нескольких лет жизни в эмиграции его отно­шение к Октябрьской революции претерпело значи­тельные изменения и стало гораздо более сложным. Важнейшие черты этого нового отношения представ­лены в книжке Бердяева „Новое средневековье. Раз­мышление о судьбереволюциии Европы"...» — в за­головке книги Бердяева обозначены его размышле­ния о «судьбе России и Европы». В другом месте цитата из Бердяева сначала незначительно сокраще­на, затем дополнена: «Вся капиталистическая систе­ма хозяйства, — утверждает Бердяев, — есть детище пожирающей и истребляющей похоти... Опыт рус­ской революции наглядно показал, что народные массы не всегда стремятся выразить свое возрастаю­щее социальное значение в демократии... Власть ни­когда не принадлежала(и не может принадле­жать— выделенные слова изъяты Ф. Степуном, то есть мысль несколько упрощена. —Г. С.)большин­ству. Это противоречит природе власти. <...> Народ не может сам собой править... В демократических республиках правит совсем не народ, а незначитель­ное меньшинство вожаков политических партий, банкиров, газетчиков и т. п.». «Жалкая и бессильная роль Временного правительства показала, что власть не может быть организована на гуманистических на­чалах, не может быть либеральной и демократиче­ской, не может быть и социалистической» («вумерен­ном гуманном духе»— завершает свое высказывание Н. Бердяев). Еще один пример: «Все основы жизни потрясены,благодаря большевистской революции(до­полняет текст Бердяева Ф. Степун, давая это разъясне­ние для немецких читателей. —Г. С.)обнаружилась ложь и гнилость тех основ, на которых покоилось ци­вилизованное общество XIX и XX веков».

По-видимому, желанием несколько упростить из­ложение и не вдаваться в подробности, которые, по мнению Ф. Степуна, вероятно, были бы излишними для немецкого читателя, объясняются купюры в ци­татах из дневника А. Блока: «...Блок размышляет о своей и общей человеческой жизни: „...Лучшие идеи, от недостатка связи и последовательности, как бесплотные призраки, цепенеют в нашем мозгу. <...> Человек... лишается всякой уверенности, всякой твердости... и он заблуждается в мире. Такие поте­рявшиеся существа встречаются во всех странах; но у нас это черта общая».Далее в дневнике в скоб­ках указано: «Чаадаев» <27 ноября 1911 г.> В статье «Историософское и политическое миросозерцание Александра Блока» Ф. Степун подробно анализирует именно эти строки и отмечает существенность дан­ной «большой выписки из философского письма, в котором говорится о блужданиях современного чело­века» и т. д. В «Мистическом мировидении» ссылка на Чаадаева нуждалась бы в развернутом пояснении. Вероятно, теми же причинами объясняется соедине­ние двух дневниковых записей Блока в некое целое, а также отсутствие указания на то, что слова «с вели­чием царицы» — это цитата из стихотворения Я. По­лонского.«Весна январская — больше чаянье и чуянье весны, чем сама весна — затрепетала и от­крыла то, что неясно и не сильно еще носилось над душой и мыслью. <...> И все ждал видения, ждал осени. А не было еще...»Дальнейшее — из другой записи:«...крещусь мысленно и призываю ту великую женственную тень, которая прошла передо мной „с величием царицы"».

Сложнее обстоит дело с изменениями, вызванны­ми скорей всего тем, что некоторые источники Ф. Степун цитирует по памяти, например: «Впервые эта тема — ее можно назвать апологией катастро­фы — прозвучала у Блока в связи с гибелью „Тита­ника". Узнав о ней, он записал в дневнике: „Слава Богу, есть еще океан!"» В таком виде эта ссылка при­ведена в первом российском издании «Бывшего и не­сбывшегося», но исправлена во втором:«Гибель „Titanic'а", вчера обрадовавшая меня несказанно (есть еще океан)...»(см.: А. Блок. Дневник. 5 апреля 1912 г.), исправлена она и в нашем переводе.

Подобного рода искажение претерпела цитата из «Инонии» С. Есенина. Ф. Степун пишет: «Если бы Белый с самого начала был убежденным марксис- том-безбожником, если бы еще в юности захотел „плюнуть Богу в лицо, вырвать бороду", — все было бы понятно». В оригинале поэмы все конкретнее:«Тело Христово выплюнуть изо рта... даже Богу вы­щипать бороду».

Вероятно, случайно произошло сопряжение двух высказываний А. Блока, в очерке о нем читаем: «Лишь уяснив себе эти взаимосвязи, можно понять высказывания Блока, которые мы находим в одной из его важнейших статей — „Крушение гуманизма":„Всякое движение рождается из духа музыки" \ „Только музыка способна остановить кровопроли­тие, которое становится тоскливой пошлостью, когда перестает быть священным безумием".Источник второй цитаты — помещенное в собрании сочинений Блока на соседней странице «Юбилейное приветствие М. Горькому».

Не вполне точно — вернее, не полно — передает­ся интервью Блока газете «Эхо» в январе 1918 года. «...Блок отвечал на вопрос официальной анкеты: „Возможно ли примирение интеллигенции с больше­виками?". В оригинале вопрос звучит по-иному:«Может ли интеллигенция работать с большевика­ми?»«Его ответ был на сто процентов положитель­ным, — продолжает Ф. Степун. — Более того, Блок питает надежду, что в самом ближайшем будущем озлобление интеллигенции против большевиков ис­чезнет, ибо„у интеллигенции звучит та же музыка, что и у большевиковТого, что вопрос сознательно был сформулирован некорректно, исходя из посылки, что революция вызвана к жизни не интеллигенцией, а пролетариатом, Блок, „политически безграмот­ныйкак он говорит о себе в том же интервью, про­сто не заметил». Таков вывод Ф. Степуна, однако вслед за приведенными строками в интервью идут слова Блока:«Интеллигенция всегда была революци­онна. Декреты большевиков — это символы интел­лигенции»и т. д. Ф. Степун их игнорирует и разви­вает свою мысль: «Один из самых страстных сторонников большевистской революции, он был среди них, конечно же, и одним из самых слепых. Он не увидел враждебности марксизма по отношению к крестьянству...» и т. д.

Таковы лишь некоторые примеры, иллюстрирую­щие текстологические вопросы, с которыми столкну­лись в своей работе переводчики книги очерков Ф. Степуна. Многое, как уже упоминалось, удалось отразить в подстрочных примечаниях. Неоценимую помощь при идентификации ряда цитат и установле­нии их источников оказала переводчикам редактор Татьяна Леонидовна Ломакина.

Г. Снежинская