FEDOR STEPUN. Mystische Weltschau, Fiinf Gestalten des russischen Symbolismus: Solowjew, Berdjajew, Iwanow, Belyi, Blok. Carl Hanser Verlag, Miinchen, 1964. S. 442.[178]

В Советском Союзе на всю предреволюционную культуру наложена печать молчания. Теперь печать эта как будто уже надломлена, но все еще не снята. Так, был издан Анненский, вышла антология поэтов-симво­листов, кое-кто робко цитирует В. Соловьева, Мереж­ковского, В. Иванова. За пределами России эту эпоху знали сравнительно мало, но теперь к ней пробуждается интерес, вышел английский перевод «Петербурга» Бе­лого, Розанову посвящены две книги — немецкая (Г. Штаммлера) и английского (Р. Поджоли), пробужда­ется интерес к живописи «Мира искусства»; в Америке, Франции, Германии пишутся диссертации о русских символистах. Примеры эти случайные и их можно было бы умножить. При этом на Западе интересуются пре­имущественно формальной новизной, смелыми литера­турными приемами поэтов Серебряного века. Кое-кого увлекает композиция кошмаров Белого, стилизации Кузьмина или заумь Хлебникова. Философией того вре­мени мало занимаются. Исключение делается только для Бердяева и отчасти для Лосского и Шестова. Меж­ду тем искусство той эпохи нельзя понять без учета фи­лософии. Блок и Белый, конечно, не только ученики Вл. Соловьева, у них были свои «видения» и «грезы», но в какой-то степени «соловьевство» было ими усвое­но. Древние гностики, средневековые мистики, Ницше, неокантианство, наконец, идеи, а не только образы Дос­тоевского и Ибсена — мучили и вдохновляли людей 900-х гг. Этого нельзя забывать и нельзя не пожалеть о том, что теперь почти не осталось писателей, умеющих говорить на философском языке того времени.

Последняя книга Федора Августовича Степуна этот пробел восполняет. Он стал писать вскоре после Пятого года. А в эмиграции он деятельно участвовал во всех фи­лософских и богословских дискуссиях, продолжавших московские и петербургские споры. В 30-х гг. Ф. А. вме­сте с И. И. Бунаковым, Г. П. Федотовым и матерью Ма­рией был одним из основателей «Нового Града». Журнал этой группы, как и бердяевский «Путь», как-то завершили философию Серебряного века. Ф. А. Степун не только выдающийся мыслитель, но и замечательный художник- стилист, автор воспоминаний «Бывшее и несбывшееся» и другой книги о той же эпохе — «Встречи». По натуре своей он сродни философам-артистам начала века. Вместе с тем он ни на кого не походит. В нем нет того декадент­ского лукавства, которым грешили самые выдающиеся символисты, и в противоположность многим из них он никогда не впадал в схематизм, доктринерство, не верил в спасительность теорий.

Немецкая книга Ф. А. Степуна посвящена Вл. Со­ловьеву, Бердяеву, В. Иванову, Белому, Блоку. По собст­венному его признанию, методология его с современной точки зрения — «незаконная». Для него писатели эти — прежде всего личности, но набросанные им портреты — не психологические, и они — не иллюстрации к их фи­лософии или поэзии. Для Ф. А. Степуна ключи к пони­манию мыслителя или поэта — не в сбивчивых загадках индивида, а в тайне творческой личности. Основные творческие стимулы постигаются им интуитивно или лучше сказать — путем особого творческого же сочувст­вия, и именно здесь полнее всего обнаруживается даро­вание Ф. А.: он умеет сочувствовать, умеет «осмыслить» и поэтому ему удается охватить целое, а не части (фор­му, стиль, настроения). Ф. А. Степун, может быть, по­следний русский гуманист начала 900-х гг.

Первый очерк посвящен Вл. Соловьеву. Характери­стика его — блестящая, убедительная. Он христианский мистик, но мистику свою рационализировал, а в своей софиологии не преодолел магизма и эротизма. Это вы­воды Ф. А. Степуна.

Но может быть, лучший очерк посвящен Бердяеву. В собственной философии Ф. А. Степуна ничего бердяев- ского нет. Мне лично всегда казалось, что идеи Бердяе­ва ему глубоко чужды и даже враждебны. Тем удиви­тельнее, что ему удалось так проникновенно понять и мысли, и личность Бердяева. Степун воссоздает рыцар­ский, латинско-средневековый образ этого воина Духа. У Бердяева было какое-то врожденное отвращение к этому миру. Но он не пассивный созерцатель, а дея­тельный философ, страстный полемист, поборник сво­боды в мире, лежащем во зле. Ф. А. Степун драматиче­ски повествует о том, как Бердяев отстаивал свободу от всякого закона, имперского или революционного, от ца­рей и диктаторов, даже от Бога, у которого он «отнял» атрибут всемогущества. Если Бог всемогущ, то он тоже тиран, и тогда человек не свободен. Нельзя принять рай, как награду за добрые дела, нельзя в него войти, если грешники все еще мучаются в аду. Все эти бердя- евские парадоксы, антиномии подаются Степуном на острие ножа. Учитывая все возражения Бердяеву, Ф. А. Степун от спора воздерживается. Он прежде все­го хочет понять, а не спорить. Бердяев в его очерке встает во весь рост — это богоборец, но не богоотступ­ник. (Я бы сказал — богоборчество Бердяева во славу Божию, и это его последняя антиномия.)

Следующий очерк посвящен В. Иванову. Читая его, поневоле сравниваешь В. Иванова с Бердяевым, и это сравнение, мне кажется, Степуном подсказано. Оба они, конечно, очень разные. В Иванове ничего не было от интеллигента-общественника, т. е. у него нет тех русских свойств, которые в Бердяеве совмещались с его латинско-средневековым рыцарством. В. Иванов тоже латинец, но не рыцарь, а ренессансный книжник, уче­ный поэт. Он человек менее цельный, чем Бердяев, он в большей степени индивидуалист, а не личность. Ф. А. Степун подчеркивает его веру в хоровое начало какой-то новой органической эпохи. Свое «я» Иванов хотел вместить в «мы» и, может быть, именно поэтому стал католиком, чтобы как-то сжать, укротить себя в римской экклезии. Все это хорошо показано и вскрыто Ф. А. Степуном, и творческая личность Иванова тоже встает во весь рост. Некоторые критики обвиняли Ива­нова в «смешении» Диониса с Христом. Это неверно. Пусть в облике его было нечто двойственное, но в та­кой путанице он неповинен, и Ф. А. Степун это хорошо разъясняет: для Иванова Дионис — бог страдающий, но жалости не знающий, и его собственная смерть, как и его воскресение, предопределены космической необхо­димостью. Он страдает, умирает не добровольно, не ради спасения человека.

Литературоведы с интересом ознакомятся с блестя­щим анализом Степуна симфоний и романов Белого, — его ритмической прозы, его магической звукописи и других приемов. Вместе с тем (как и в своей русской книге «Встречи») Ф. А. Степун воссоздает творческую сущность Белого: у него было гениальное дарование, много воображения, но мало личности, и под конец он совсем запутался в своей мистике и метафизике. В его последних книгах трагическое смешано с фривольным. В нем были черты клоуна. Во время своих выступлений он походил на гримасничающего Пьеро — то он расте­рянно поводил глазами, то вдруг как-то по-волчьи при­щуривался. Он всегда увлекал, но доверяться ему было нельзя.

Последний очерк Ф. А. Степуна посвящен Блоку. Его характеристика тоже блестящая, убедительная, но менее яркая, чем Андрея Белого, которого Ф. А. знал лично.

Ф. А. Степун дает понять в своей книге, что темная мистика Блока и Белого была неким прологом к ок­тябрьской революции. В поэтическом полубреду они поверили в ложных богов. Но их изумительное искусст­во остается как свидетельство той эпохи и, по мнению Ф. А. Степуна, их оправдывает боль, страдание — дол­гая агония Блока и мучительное одиночество Белого, предугадавшего свою смерть. Здесь Ф. А. Степун цити­рует его стихи: Золотому блеску верил, — А умер от солнечных стрел. Там, где есть боль, заключает Степун, там есть и Бог: это его оправдательный вердикт, под­сказанный сочувствием, сомыслием к каждой творче­ской личности. Надеемся, что книга Ф. А. Степуна бу­дет переведена на другие языки, в том числе и на рус­ский.

* * *

Эта рецензия была написана до смерти Федора Ав- густовича. Летом и осенью 1964 г. я переписывался с ним об этой его немецкой книге. Для всех, знавших его лично, а также и для читателей, его кончина — боль­шая утрата. Кроме всех заслуг в русской литературе и философии, Федор Августович обладал еще совсем осо­бенным живым даром дружелюбного понимания. Его «теория познания» была основана на творческой любви к людям «разного духа».Ялюблю все, что «бытийст- венно-насыщенно», говорил Федор Августович, — идеи можно отвергать, но бытие другого, его особый опыт всегда питательны. Федор Августович высказал эту мысль лучше, выразительнее, но все же это верная пе­редача общего смысла его любимого изречения.