Значительнейшие произведения, написанные Бе­лым, это повесть в семи главах «Серебряный голубь» (Москва, 1910) и роман «Петербург» (Москва, 1912; с сокращениями — Берлин, 1922). Тематически эти два романа (ради простоты изложения «Серебряный голубь» я далее также называю романом) с точки зрения истории духовной культуры родственны друг другу. Что же касается стиля, то оба произведения явились небывалой революцией в истории русской эпической прозы. Конечно, новаторство в синтаксисе обоих романов не столь сильно бросается в глаза, как в «симфониях», тем не менее оно очень заметно, а зачастую и просто поразительно. Кроме того, тради­ционная лексика в них щедро перемешана со сво­бодно создаваемыми словесными образами. Кое-где даже встречаются звукоподражания, которые, впро­чем, несложно передать при переводе на другие язы­ки. Так, грохот крестьянской телеги по каменистой дороге передан Белым не существующим в обычном русском языке словом «тарарыкать», своим звуком оно напоминает немецкое «rattern» (греметь, грохо­тать). Это звукоподражание усилено — рядом с ним стоит слово «телега», то есть крестьянская повозка. Сочетание двух слов создает общую долготу звуча­ния: «протарарыкала телега». Этот случай, конечно, исключительный, большинство же придуманных Бе­лым звукоподражательных слов обладают соответст­вующим лексическим значением в русском языке. Вот пример. Шуршанье бумаги Белый передает сло­вом, которого в русском языке нет, — «шепту- шйрить».[100]Первый слог, до «т», — от «шептать», вто­рая же часть совпадает с «ширить», то есть «расши­рять». Звукосочетание «шептуширить» в целом озна­чает нарастающий и все более неприятный, шипящий шепот — шорох бумаги, которой что-то оборачива­ют. Бумага становится как бы живым существом, а формально звукоподражательный образ Белого — мотивом из сказки Андерсена.

Наряду со словотворчеством в романе Белого ве­лика роль сознательной звуковой инструментовки. Например, строка, состоящая из семи слов, содержит 17 звуков «а»: в одном слове — четыре «а», в трех — по три, в двух — по два и только в одном слове из двух букв «а» вообще нет. Строка благодаря этому звучит музыкально, в ней чувствуются колебания, а также ритмическое ускорение.

Это, как и многое другое, что можно сказать о формах в эпике Белого, совершенно не производит впечатления той нарочитости, вымученности, что по­рой свойственна созданиям авторов, сознательно стремящихся к новшествам в области формы; наход­ки Белого — это формы выражения, к которым писа­теля обязывает содержание выражаемого.

Было бы ошибкой, анализируя романы Белого, пытаться более или менее связно изложить фабулу и точнее охарактеризовать многочисленные образы, выявив место каждого из них в развитии сюжетного действия. Получился бы хаос. Для понимания обоих романов достаточно выявить существующие в них миры переживаний и мыслей. Эти миры в «Серебря­ном голубе» и «Петербурге» одинаковы, что мы да­лее поясним. Тема и здесь и там не принадлежит Бе­лому. То, что его волновало при написании романов, мы уже показали в портретах, набросанных нами ра­нее: в теории Бердяева о кризисе гуманизма и о но­вом средневековье, равно привлекательном и опас­ном, в учении Иванова о кризисе индивидуализма и его описании грядущей России и умирающего Запа­да. То и другое мы находим и в письмах Иванова к Дю Босу, и не в последнюю очередь — в высказыва­ниях Соловьева, пронизанных страхом перед восточ­ным потоком, который грозит захлестнуть Запад. Различие между Белым и всеми остальными лишь в том, что угадывавшееся или предполагавшееся ими он видел явственно и реально. К нему применимы слова Перси Шелли, которые я уже приводил выше, о поэтах: «Они — отраженья гигантских теней, что брошены будущим в настоящее».