Из всех, кого я встретил в моей жизни, самым своеобразным человеком был Андрей Белый. Иногда его своеобразие казалось столь поразительным, что у меня возникал невероятный вопрос, можно ли вооб­ще называть его человеком в том же смысле, как лю­бого из нас. Даже его появление в комнате казалось странным: было не понять, вошел ли он в ту же дверь, что и мы, или некая незримая рука спустила его на длинном шнурке, как марионетку, с театраль­ных небес на земной путь. Приход его бывал то вне­запным вторжением, то, в другой раз, медленным, осторожным продвижением вперед. Иногда он появ­лялся в дверях, боязливо втянув голову в плечи, ино­гда — высоко неся голову, будто что-то высматри­вая. В страстном разговоре его пальцы чаще всего бывали судорожно сплетены, в движениях плеч было нечто от крыльев молодой птицы, готовой к взлету. Главное впечатление от него — что он не чует под собою земли, что он существо, обменявшее корни на крылья.

Психологически близорукие люди часто называли его паяцем: все-де в нем нарочито. Простоты в Бе­лом, правда, не было, но не было в нем и нарочито­сти: он был скорее юродивым, чем позером.