Возможно, потому, что России было уготовано судьбой начать борьбу против западноевропейского индивидуализма и провозгласить прообразом буду­щей жизни эру тоталитарной государственной и культурной жизни социалистического образца, на ру­беже веков в России раздались голоса нескольких выдающихся людей, предсказывавших конец инди­видуализма и возникновение органически цельной культуры. К числу этих пророков принадлежал, как было сказано выше, прежде всего Бердяев, который оплакивал кончину рационалистической философии, капиталистической системы хозяйствования и формально-плюралистической демократии и мечтал об эпохе «нового средневековья». Подобные взгляды мы встречаем и у Вячеслава Иванова, с тем только отличием, что у него они не несут ни марксистской, ни любой другой политической окраски.

Уже в своем первом сборнике эссе «По звездам» (1909) он кратко, но определенно высказался о пере­ломе эпох.

Иванов-художник мыслит преимущественно об­разами; давая характеристику великим творцам ин­дивидуалистической эпохи, он анализирует волную­щую его основополагающую проблему — «кризис индивидуализма». Озаглавленная так статья вышла в год трехсотлетия со дня рождения Сервантеса. В об­разе «светлого мученика» Дон Кихота, одного из первых «героев нашего времени» (Лермонтов), Ива­нов видит, так же как и в Гамлете, воплотившем протест самовольного индивидуализма против кате­горического императива, завершение индивидуали­стической эпохи и рассвет Нового времени. Среди умов, символизирующих движение в будущее, Ива­нов называет — такой выбор, вероятно, не очень по­нятен немецкому читателю — Фридриха Шиллера и наряду с ним Фридриха Ницше.

Ивановская интерпретация Шиллера ни в коем случае не является слепой идеализацией поэта. Он знает и не без легкой иронии изображает Шиллера в представлении учителей немецких средних школ. Он знает, что жизнь XIX века была слишком глубока, сложна и мрачна, чтобы оправдать Шиллерово пре­краснодушие. Он чувствует улыбку Пушкина, ска­завшего своему другу: «Поговорим... о Шиллере, о славе, о любви».[70]Да, он даже приводит злое выска­зывание Ницше о том, что Шиллер был трубачом мо­рали. Но не этого тривиального Шиллера предлагает он в качестве символа будущего. Его Шиллер — это тот, кого Достоевский и многие другие великие рус­ские умы почитали как своего собрата и о ком Гёте в разговоре с Эккерманом сказал, что Шиллер — святая личность с врожденной тягой к Кресту. Об этом Шил­лере говорили конгениальный переводчик его произ­ведений Жуковский и поэт-мистик Тютчев, что его может понять только тот, кто обладает очень тонким слухом. Иванов им обладал, и поэтому он говорит о Шиллере как о «жреце и мистагоге», который время от времени прикладывает палец к устам, чтобы воз­вестить невыразимую тайну слышимой тишиной.

Даже в лирике Шиллера Иванов слышит нечто тайное и внутреннее, некий «сивиллинский шепот», и надеется на появление нового общества, весьма от­личного от той современной публики, которая восхи­щается ямбами Шиллера в свете театральной рампы. Представление о том, что такое общество уже зарож­дается, побудило самого Шиллера попытаться вос­кресить хоровой принцип античной драмы (напри­мер, в «Мессинской невесте»).

Второй, более близкий современникам Иванова пророк — это Фридрих Ницше. Его, так же как и Шиллера, Иванов видит с двух сторон. Он недву­смысленно утверждает, что именно Ницше и никто другой облек западный индивидуализм в иерархиче­ское одеяние и приписал ему почти религиозную аб­солютность тем, что потребовал от человека стать сверхчеловеком. В этом доведении индивидуализма до абсолюта Иванов видит начало его конца: «Индивидуализм „убил старого бога" и обожествил Сверх­человека. Сверхчеловек убил индивидуализм... Инди­видуализм предполагает самодовлеющую полноту человеческой личности; а мы возлюбили — Сверхче­ловека. Вкус к сверхчеловеческому убил в нас вкус к державному утверждению в себе человека».[71]

Провозвестниками новой эпохи Иванов называет также Гёте и Бетховена. «Индивидуализм Фауста и авантюризм Вильгельма Мейстера кончаются пово­ротом к общественной деятельности; и пафос лично­сти, рыдающий в глубоких звуках Девятой Симфо­нии Бетховена, находит разрешение своей лихора­дочной агонии томлений, вызовов, исканий, падений, обманутых надежд и конечных отречений — в тор­жестве соборности».[72]

Нечто подобное происходит и в общественной жизни. С оптимизмом, который мне представляется несколько необоснованным, Иванов предполагает, что воля к власти исчезает. Мы не должны ожидать появления нового Нерона. Однако если среди нас появится сильный духом тиран, он, несомненно, бу­дет обладать чертами Великого Инквизитора. Но дух Великого Инквизитора уже дух не индивидуализма, а соборной солидарности.

О наступившем кризисе индивидуализма Иванов пишет не без боли, но с чувством совершенного при­мирения. «Умчался век эпоса, — так заканчивает он свои размышления, — пусть же зачнется хоровой ди­фирамб. Горек наш запев: плач самоотрекающегося и еще не отрешенного духа. Кто не хочет петь хоровую песнь, пусть удалится из круга, закрыв лицо руками. Он может умереть; но жить отъединенным не сможет».[73]

По мнению Иванова, религия начинается в мисти­ческом переживании, которое в древнейшие времена снисходило на людей в виде оргиастического исступ­ления. Переживая это чувство, человек ощущает, как божество вселяется в его душу и овладевает ею. Эта встреча с «ты» может — и это очень важный момент в концепции Иванова — происходить двумя путями: с одной стороны, человек может ощутить «ты» как сущность, находящуюся за пределами его «я», с дру­гой стороны — как возникающую в глубине его «я». Доколе человек называл «ты» существа, вне его «я» сущие, могла быть толькоreligioв исконном смысле италийского слова: в смысле боязливой почтительно­сти по отношению к окружающим человека духам. Но то, что есть религия воистину, родилось из «ты», которое человек сказал в себе тому, кого ощутил внутри себя сущим.

Ожидание Ивановым органической эпохи вовсе не было необоснованным, даже с учетом обстановки в России на рубеже веков. Все наиболее значимые культурные явления этой эпохи были так или иначе отмечены печатью этого ожидания.

Писатели и публицисты из окружения Горького под индивидуализмом понимали монархическое са­модержавие, чиновничью экономику эгоизма и про­извола и капиталистическое предпринимательство. От будущего они ожидали появления парламентской организации масс и социалистической экономики без частной собственности. Этой программе следовали, в первую очередь, марксистски настроенные соци­ал-демократы. Партия социалистов-революционеров в борьбе против индивидуализма связывала свои на­дежды с крестьянской общиной («миром»). Разумеет­ся, обе левые партии желали деиндивидуализировать не только политическую и экономическую жизнь, но и культурную, что позднее большевизм и осущест­вил самым скверным образом. Характерным поступ­ком для окружения Горького была организация боль­шого издательства во главе с самим Горьким. Так как все социалисты видели истоки индивидуалистиче­ской культуры в равнодушии церкви по отношению к народным массам и в антинаучном учении о вос­кресении человека, они назвали свое издательство «Знание», хотя речь и шла о художественной литера­туре. Поскольку они отрицали буржуазные формы экономики, книги они сбывали не через предприятия книготорговли, а прямо из издательства. Почти все романы, выходившие в издательстве, хотя и имели художественную ценность, все же представляли собой не что иное, как анализ недостатков буржуаз­но-индивидуалистического общества. Бунин анализи­ровал деревню, Куприн — пороки крупного капита­лизма («Молох»), армии («Поединок») и безнравст­венность буржуазного общества («Яма»). Шмелев, ставший позднее в эмиграции клерикальным нацио­налистом, принадлежал к левому крылу социалисти­ческой крестьянской партии. И над всеми этими пи­сателями реял «буревестник революции» Максима Горького, «черной молнии подобный». Незадолго пе­ред войной у кружка Горького появились открыто враждовавшие с ними конкуренты в лице футури­стов, манифест которых носил очень характерное на­звание — «Пощечина общественному вкусу». Для этих новаторов все старые писатели натуралистиче­ского толка были прихлебателями буржуазии, не нужными творческому пролетариату. Разумеется, все они были атеистами: небо называли коровьим выме­нем, звезды на нем — гнойной сыпью. Они требова­ли непреодолимой ненависти к традиционному языку и сочиняли стихотворения, состоявшие из лишенных смысла звуков; по их мнению, звуки, наполненные смыслом, мешали появлению нужных звуковых соче­таний. Великих Пушкина, Достоевского и Толстого призывали сбросить с парохода современности в бу­шующие волны истории. Прошлое с его индивидуа­листической культурой было им чуждо; они желали будущего. Они не видели и не описывали его хоть сколько-нибудь четко. Они провидели его, как восхо­дящее на горизонте солнце. Главной силой будущего был для них революционный народ: крестьянство и пролетариат.

Какими бы разными ни были фронты борьбы за наступающую органическую эпоху против индиви­дуализма, их объединяла одна основная тема. Кратко ее сформулировать можно так: «нет» прошлому и на­дежда на новое завтра. Повсюду царил пророческий дух. Он мог примириться с предками, но не отцами. У Бердяева пророческая страстность — основопола­гающее понятие его философии истории, у Вячеслава Иванова ею проникнуты все его книги. Подобное мы увидим также у Александра Блока и Андрея Белого. Свои представления об искусстве, которое возникнет в будущую органическую эпоху, Иванов развивал в целом ряде статей, наиболее развернуто — в статье «Две стихии в современном символизме», напечатан­ной в сборнике «По звездам».