В конце лета 2003 года мы делали косметический ремонт Крестовоздвиженского храма. Красили внутренние помещения, иконостас, меняли напольное покрытие. В один из дней в храм зашла пожилая женщина и спросила, как можно увидеть священника. В соборе в то время нас было трое священнослужителей, все были заняты, а я как раз выходил из алтаря в грязной рабочей одежде, и меня направили с ней поговорить. Женщина попросила посмотреть её сына, который «болеет странной болезнью», сидит сейчас в машине и в храм зайти не может.

Мы пошли к автомобильной стоянке, где находилась их машина, и уже издалека я увидел стоящего крепкого мужчину, двумя руками держащегося за железный забор. Подошли ближе. Лютыми глазами, резко вдыхая и выдыхая, напряжённый как пружина, на меня смотрел человек лет сорока пяти. Не понимая ещё всей серьёзности ситуации, я беру его за руку и предлагаю пойти за мной в храм. Он резко хватает меня за локоть и сдавливает с такой силой, что показалось, будто кости мои переломились. Весь его вид выражал готовность на меня броситься, и только в этот момент ко мне пришло осознание, что, мужчина представляет серьезную опасность.

Начав внутренне молиться и стараясь как можно мягче с ним разговаривать, я с трудом освободился от его хватки. Отозвав его маму в сторону, предложил, пригласив братию, силой занести её сына в храм. Она согласилась. Будучи тогда и моложе, и крепче, мы впятером с большим трудом занесли его в придел храма. Дико озираясь, мужчина забился в угол и смотрел на нас как загнанный зверь. Мы решили послужить молебен о его здравии прямо в приделе, на всякий случай заранее обступив его со всех сторон.

Настоятель храма отец Алексий Грищенко наказал мне служить молебен, в то время как он и другие священнослужители собора: отец Юрий Котинов, иеродиакон Герасим (Кудрявцев) и монах Антоний (Андриенко) стояли вокруг.

Как только облачившись, я вошёл в придел с кадилом, мужчина со страшным криком: «Дышать!» кинулся к выходу из помещения. Братия навалилась на него, и пока я служил молебен, шла непрерывная борьба в попытке его удержать. Когда его помазали маслом от иконы великомученика Пантелеимона, он обмяк и, как будто, лишился чувств. Минут пять он лежал, не двигаясь. Мы закончили молебен и отнесли его в машину, положив на заднее сиденье. Престарелым его родителям посоветовали ежедневно привозить сына на молебны, пока ему не станет легче. Сколько это потребует времени, никто сказать не может, но помочь ему можно, хотя и трудно. Они были не из Калмыкии, но ездить согласились, сколько ни понадобится, лишь бы сын выздоровел.

То, что это беснование, сомнений не было, я только спросил у женщины, давно ли с ним это происходит. Она сказала, что года три. До этого он работал в колхозе, у него есть семья, дети, хозяйство. Но как заболел, всё пошло прахом. Где только ни лечились. Долго его лечила какая-то женщина из Манычского, но ему стало только хуже, и, вернувшись домой, он зубами разорвал домашнего пикинессика. Потом его возили куда-то в Россию к «известному человеку», но и тот не помог. В конце концов, он попал в психиатрическую клинику в Ростове-на-Дону. В клинике он напал на медсестру и, ухватив её за шею, чуть не задушил, поскольку оторвать его не могли. Но какой-то врач приложил свой нательный крестик к его руке, и он отскочил от женщины. Этот же врач посоветовал повезти его в церковь, так как в нём «бес сидит».

– Мы пригласили нашего местного батюшку освятить дом, но сын напал на него и чуть не убил, потом выбил окно и выскочил на улицу. Жена его боится, дети тоже, у нас он пока живет, но и нам страшно. По ночам уходит, находим то там, то сям, что делать уже не знаем.

– Возите, Бог даст, управится всё.

Не знаю, как они справлялись с ним дома, но приезжать в храм у них получалось. На второй день, когда они приехали, вытащить Алексея (имя изменено) из машины у нас не получилось: он ухватился за сиденье, и ни сдвинуть его, ни оторвать от сиденья мы не смогли. Решили служить молебен около машины, а его не выпускать.

Всё прошло, как и в первый раз. Он сильно кричал, пытался выскочить, но отцы его не выпускали, и после помазания маслом он вновь лишился чувств. На третий приезд нам удалось связать его кожаными ремнями прямо в машине и занести в церковь. Извиваясь как змея, со вздутыми от напряжения венами на шее и руках, он весь молебен прокричал. Мы помазали его маслом, но на этот раз, хоть и страдал сильно, он сознание не потерял. Порвать ремни у него не получилось, и он лежал на полу весь мокрый от пота, с искажённым лицом, закрытыми глазами и открытым ртом.

Посоветовавшись с отцами, мы решили капнуть ему в рот Крови Христовой от ещё не потреблённых диаконом даров. Я ушёл за дарами, отцы сидели вокруг мужчины, но как только из алтаря вынесли дароносицу, Алексея будто ошпарили кипятком. Он разорвал кожаный ремень, стягивавший его локти, и пришёл в такое неистовство, что причастить его не представлялось возможным, да и отцы подвергались опасности получить травмы. Как только он чуть успокоился, мы снова отнесли его в машину, и они уехали домой. Недели две или три мы служили молебны, всё проходило по одному сценарию, кроме двух важных изменений: он перестал терять сознание от помазания маслом и не так сильно сопротивлялся, когда его связывали в машине.

В один из дней они приехали к окончанию литургии, и мы с отцами решили всё же его причастить Кровию Христовой, заранее покрепче связав более надёжным образом. Связать себя в машине Алексей дал довольно спокойно, но в храм его заносили всё же с большой борьбой. Отслужили молебен, помазали маслом, он довольно сильно промучился и лежал на ковре в храме, откинув голову. Я вынес дары, он завопил, но мы капнули ему в рот Крови Евхаристии и накрыли рот платом. Впечатление было такое, будто Алексею в рот залили кипяток, а не вино, и он, прокорчившись секунд тридцать, потерял сознание.

Мы отнесли его в машину, развязали, и они уехали. На следующий день он меньше сопротивлялся связыванию, легче перенёс молебен с помазанием маслом, и хотя кричал и мучился, после причастия сознание всё же снова потерял. Так длилось еще около недели, в течение которой раз или два его причастили с тем же результатом. В один из последующих дней после очередного причастия его глаза неожиданно прояснились, лютая дикость сменилась осмысленностью. Кто-то из отцов спросил, легче ли ему, он даже ответил, что да. Но секунд через тридцать ясно и различимо вернулась лютость его глаз, он снова задышал, как зверь, и мы отнесли его в машину.

С этого момента Алексея стали причащать при каждом приезде, от чего он хотя и сильно страдал, но, тем не менее, его общее состояние улучшалось. При приезде он сам выходил из машины, свободно давал себя связывать, осмысленно с нами разговаривал, и впадение его в состояние невменяемости происходило только когда его вносили в церковные ворота, что выражалось в лютости его глаз и злых попытках разорвать ремни.

В один из дней, после молебна, помазания маслом и причастия, он пришел в осмысленное состояние, и нам показалось, что его можно было безопасно развязать прямо в храме. Мы развязали его, и он, к нашему удивлению, вёл себя спокойно. Сели с ним на лавочку в храме. Отцы, видя, что Алексей спокоен и смирно сидит, вышли из храма по своим делам, а в храм вошли люди, ставить свечи. Видя, что он в себе, я решил спросить его, не знает ли он сам, отчего с ним такое приключилось. Когда я задал этот вопрос, увидел, как его глаза, дотоле спокойные и мирные, стали приобретать лютое выражение, дыхание начало меняться, и я только успел крикнуть сотруднице храма Екатерине Васильевне, чтобы она позвала братию, как Алексей со страшным криком бросился на меня.

Мне было чуть больше тридцати, я был не только крепок физически, но и имел доармейский десятилетний опыт занятий классической борьбой. У меня много грамот, первых и вторых мест, есть грамота чемпиона республики Калмыкия, грамота чемпиона полка в армии; никому из нашей роты не удавалось сбить меня с ног даже на спор. Но Алексей легко повалил меня, и всё, на что меня хватило до прибытия братии, — это в течение, может быть, пары минут нашей борьбы не позволить ему ухватить меня за шею, что Алексей со страшным остервенением пытался сделать. Подоспевшие отцы оттащили его, и мы с большим трудом его связав отнесли в машину.

В течение последующего месяца, день за днем, совершая обычные молебны о здравии, помазывая его освященным маслом и причащая иногда, тем не менее, никогда не развязывали. Алексею становилось легче, и хотя телом своим он ещё почти не владел, глаза его уже были осмысленны. Он иногда общался с нами, но просил связывать его, потому что сам не понимал, как впадал в агрессивное состояние, после которого ничего не помнил. Не мог он и исповедоваться, ибо как только его накрывали епитрахилью, он терял сознание.

В один из дней, когда он вышел из машины, мы предложили ему самому пройти за нами в церковь. Переходя калитку церковного двора, он будто замер, дыхание участилось, но глаза, тем не менее, оставались осмысленными. Тяжело дыша, с большим трудом передвигая ногами, покрываясь потом, он делал маленькие шаги, каждый раз порываясь броситься назад. Расстояние от калитки до входа в храм, метров двадцать пять, он преодолевал минут тридцать. Мы не мешали ему, ибо он должен в какой-то момент начать бороться сам, а для этого надо учиться, превозмогая страдание, делать личное усилие. Подходя к дверям церкви, он изнемог и упал. Мы занесли его и, уже не связывая, исполнили все привычные службы. Он терпел; были моменты, когда его охватывала паника, но это был первый раз, когда всё прошло без необходимости связывания и борьбы.

С каждым новым приездом его личные усилия входить в храм, терпеть молебен и прочее приносили свои плоды. На четвертый месяц всей этой истории мы предложили ему приехать на литургию, выстоять службу и причаститься. Он согласился, хотя связать его нам все-таки пришлось, на всякий случай. Всю службу он промучился. Его кидало то в жар, то в дрожь, он весь взмок, просил вынести его, ибо ему было очень плохо, но до конца дотерпел. Причастить его пришлось также без исповеди, потому что, как только к нему подходил священник и накрывал епитрахилью для исповеди, он сразу терял сознание, и его трудно было привести в чувство. Что такое исповедь, грехи, какие они бывают, что такое заповеди Божии, он не понимал, а при попытках объяснить ему это, он начинал терять сознание.

Понимая, что враг не дает ему исповедоваться именно потому, что в каком-то грехе заключена главная проблема его беснования, мы продолжали весь сложившийся за почти четыре месяца ритм. Но участие в службах приносило свои плоды. Хотя и с трудом, он сам через боль заходил в храм, сам переносил всё своё мучение, не позволяя себе покидать богослужение и причащался.

Первая его исповедь состоялась на исходе четвертого месяца всей этой истории, после чего он быстро пошёл на поправку. В тот момент, когда он стал способен самостоятельно приезжать в церковь, участвовать в богослужении, исповедоваться и причащаться, мы перестали заниматься им индивидуально. Нелегко ему давалось исполнять всё: по лицу, по непроизвольным подергиваниям тела, по испарине, постоянно покрывавшей его при подходе к чаше с Причастием, было видно, что для полного выздоровления ему еще далеко. Но «род сей изгоняется постом и молитвой» уже самого бесноватого, ибо лучшая отчитка — это не «чин по изгнанию бесов», а ровная, правильно выстроенная православная жизнь, вести которую он должен будет уже сам.

В подобных исключительных случаях задача Церкви состоит не столько в том, чтобы исцелить человека, сколько в том, чтобы помочь ему прийти к такой степени духовного состояния, при которой он сам получит силу самостоятельно бороться, ведя деятельную православную жизнь. Только в этом случае приходит полное исцеление. Ибо полное исцеление — это не изгнание беса, а осознание того, что безбожная жизнь является корнем всех человеческих бед, а беснование — лишь естественное следствие неверия и нераскаянных грехов. Осознав это и увидев преображающую силу православной веры, человек должен не позволить нерадению и забвению заглушить полученный опыт, что, к сожалению, нередко происходит.

Наш герой воцерковился и десять лет регулярно посещал воскресные службы. Его семья восстановилась, работа и хозяйство тоже. Однажды, попросив благословение на переезд куда-то в Россию, они уехали. Иногда он звонил на большие праздники, но затем наша связь прекратилась. Как сложилась его дальнейшая жизнь, мы не знаем, но можно надеяться, что, пережив подобное, он не предаст это забвению. Как не забываем это и мы, для которых вся эта история принесла огромную пользу, наглядно показав силу и власть Церкви над миром падших духов.