Во–первых,собственно философское рассмотрение творчества отличается от всех специальных подходов к нему тем, что с самого начала ставит проблему адекватного егопониманияи направлено не на отдельные его аспекты — сопровождающие его факторы, условия, результаты, привходящие в него обстоятельства и т. п., а на само творчество, на его универсальный,онтологический,объективно–диалектическийсмысл.Такое рассмотрение стремится решить вопрос о том, как возможно верное понимание творчества в его внутреннем, глубинном смысловом содержании, доводя осмысление этого вопроса до его совмещения с вопросом о том, как возможно и чем должно быть творчество человеческое в его отношении к потенциям всей беспредельной объективной диалектики, царящей во Вселенной. Тем самым философский подход есть, с одной стороны, непременно теоретико–познавательный, гносеологический, полностью опосредствованный рефлексией над принципиальными возможностями и способностью постижения; но, с другой стороны, именно эта опосредствованность переводит понимание, как встречуподобного с подобным,в план онтологический. Вопрос о том, как сделать творчество предметом субъектного разумения извне, перерастает в вопрос более глубокий и объемлющий: как субъекту самомубытьтворческим, бытьдостойнымкреативности, какобъективнооправдать свою собственную волю к ней.

Это открывает бесконечную перспективу конкретизации тех критериев, того достоинства в его объективном понимании, которыми субъект призван руководиться в своих устремлениях, отправляясь не от себя и ориентируясь не безотносительно к внечеловеческой действительности, но как несущийответственность,и притом шаг за шагом возрастающую, все более глубоко простирающуюся ответственность перед нею, как ее преемственный наследник. Это преемственноенаследование незавершимо,и от него неотделимо космическое назначение человека, его созидательное призвание.

Во–вторых,сначала отношение между пониманием творчества и им самим, далее — между различными креативностями, наконец, между всяким человеческим творчеством вообще и наследуемым им содержанием, в конечном же счете — беспредельной объективной диалектикой — все эти отношения ставят проблему особенного рода диалектической связи:гармонической.Ибо вопрос о понимании, выверенный на взаимность с тем, что подлежит пониманию, т. е. опосредствованный тем, нуждается ли оно само в том, чтобы его подвергли пониманию и какому именно, — вырастает в систему вопросов обучастии,о включении в связи со–причастности, о бескорыстном, несвоемерном приятии проблемно–творческихзадач,общих и специфических, иерархически неисчерпаемых, гармоническиединыхв ихсамостоятельномсаморазвертывании. Связи такого рода требуют необычной логики, отличной от логики органических систем, построенных на снятии всех инородных элементов. Требуется логика, включающая в себя снятие, но вовсе не сводящая к нему, логика полифонирования, конкретизирующая собою не–антагонистические отношения. Такая логика предполагает внутреннее приятие объективных диалектических противоречий как своих собственных. Творчество предстает как со–творчество в разрешении проблем–противоречий.

Это открывает перспективу дальнейшего исследования и практического утверждения гармонических отношений как со–творческих.

В–третьих,проблема о включении субъекта в гармонические связи со–творчества, в связи со–причастности требует от него радикального самопреобразования, опосредствованного преобразованием обстоятельств, — так, чтобы он был способен ко все более глубокой со–причастности и включенности такого рода, чтобы он становился внутренне достойным этого. Это и есть процесс «вырабатывания внутреннего человека» (К. Маркс)[668]. По своей сути этот субъектно–творческий процесс отнюдь не замкнут внутри себя, но имеет сугубо объективные критерии, но не ситуативно–конечные, не функциональные, а над–ситуативные, не–функциональные, ценностные. Самоориентация креативных сил субъекта представляется чем–то предельно независимым от остальной действительности, чем–то самым субъективнейшим в ее воле, в ее целях и ценностях.«…Кажетсячеловеку, что его цели вне мира взяты, от мира независимы» (В. И. Ленин)[669]. Кажется, что ценности не из мира происходят и лишь противостоят ему, как специфически человеческое достояние. Но на самом деле это не так: ценности, равно как и цели «порождены объективным миром и предполагают его…»[670]. Особенно же важно это в креативном процессе самопреобразования, вообще в жизни креативных сущностных сил человека. Обладание такими силами отнюдь не самооправдано. Творчество вовсе не есть заведомо благое дело, — оно должно самокритично самоопределиться через посредство объективных ценностей. Тем более это касается раздвигания границ креативного потенциала, — оно должно быть строго оправдано ценностным контролем. Истинное творчество есть объективно ориентированноеценностное,над–функциональное служение, есть выполнение человеком своего космического призвания.

Это открывает бесконечную перспективу конкретизации творческого призвания человека через посредство расширения и обогащения его аксиологического горизонта, через углубление его со–причастности беспредельной объективной диалектике.

В–четвертых,отношение субъективного творчества к объективной действительности есть не просто заурядный частный случай отношения субъективного к объективному. Самая суть креативного процесса такова, что требует соотнесения его не с какими–либо преходяще–конечными и ограниченными, парадигмально–определенными объективными явлениями, а прежде всего и поверх всего — с непреходящим, беспредельным содержанием объективной диалектики всей Вселенной: этот процесс предстоит ей как таковой. Но само это предстояние диалектически противоречиво. С одной стороны, творчество принципиальноне гетерономно,оно не может быть всего лишь «эхом»-реакцией на какую–то принуждающую извне силу, предопределенным ее «следом» или последствием; оно не сводимо к средствам какого бы то ни было порядка, не заключимо в сферу «пособий» и «вооружений»; оно мотивировано над–утилитарно. С другой же стороны, творчество в его истинной сути столь принципиальноне автономно,не автакрично, не самозамкнуто и не самодостаточно. Оно своею специфической логикой находится «по ту сторону» гетерономности и автономности, субстанциалистской пассивности и анти–субстанциалистской активности, «по ту сторону» чужемерия и своемерия, чужеволия и своеволия. Оно призвано преодолевать какие бы то ни было преходящие и конечные мерила («масштабы»)[671], подниматься над любыми парадигмами, выходить за все пределы, — но лишь ради того, чтобы быть поистине верным тому, чему достойно быть абсолютно верным, — непреходящему и бесконечному «мерилу», неисчерпаемой объективной диалектике.

Это открывает перспективу исследования творчества в его межпарадигмальных и над–парадигмальных характеристиках.

В–пятых,соотнесение креативного процесса с объективной диалектикой как единственно абсолютной для него не может и не должно миновать все относительное; ради безусловного оно не может и не должно пренебречь всем условным. Напротив, это соотнесение ближайшим образом должно иметь перед собою уникальное средоточие универсальности, временное представительство вечного. Определенный, особенный, единично–личностный облик с его неповторимыми чертами должен являть ей собою уникально выраженное и присутствующее в «здесь и теперь» универсально–абсолютное содержание диалектики. Ближайшим образом творчество всегда соотносит себя именно с таким воплощением, с таким присутствием бесконечного в форме конечного бытия другого, с которым он вступает в конкретно–социальные отношения.

Когда дело касается лишь социально–ролевых связей и функций, когда в определенных пределах допустимо, чтобы мы «рассматривали лиц только как персонифицированные категории, а не индивидуально»[672], тогда тем объективно–содержательным предметным полем, внутри которого для индивида находится другой как представитель всего этого поля, может быть вполне конечная, замкнутая система. Тогда, в пределах овещненных экономических явлений или им подобных условий, предметное поле выступает ограниченным и не простирается дальше человечества. Ничего большего, никакого более широкого и богатого предметного поля не требуется тогда для отношения индивида к своему другому. «…Человек сначала смотрится, как в зеркало, в другого человека. Лишь отнесясь к человеку Павлу как к себе подобному, человек Петр начинает относиться к самому себе как к человеку. Вместе с тем и Павел как таковой, во всей его павловской телесности, становится для него формой проявления рода «человек»»[673]. Однако как только мы выходим за рамки социально–ролевых функций, где индивиды выступали только как персонификаторы объектно–вещных категорий, так может потребоваться расширение того предметного поля, представителем и «формой проявления» которого должен быть другой для субъекта. Если же речь заходит о специфически творческих процессах и о креативных сущностных силах, то становится логически необходимым раздвинуть границы предметного поля до всей объективной диалектики вообще, до ее незавершимой, неухватываемой ни в каких заранее установленных, окончательных мерилах, неисчерпаемой беспредельности. Тогда уже нельзя выключить другого субъекта из универсальной мировой связи, не нанеся непоправимого ущерба объективной ориентации творчества. Тогда «ансамбль общественных отношений»[674]уже неправомерно было бы изолировать от внечеловеческой действительности, которую должен представлять собою каждый человек-«ансамбль». Тогда тезис: «человеческая сущность и есть истинная общность…»[675], означающий, что эта сущность образована именно общением, именно междусубъектными взаимосвязями и что она всецело междусубъектна, подразумевает для нас всю полноту включенности человеческой сущности — через посредство культуры — во внечеловеческую действительность, подразумевает не изолированность, а приобщенность к беспредельной объективной диалектике.

Это открывает многообразные перспективы для изучения культуро–исторических содержаний вообще и особенно — культуры общения — как опосредствующих отношений человека ко всей Вселенной.

В–шестых,творчество в его подлинной сути, как созидательное призвание человека во Вселенной принципиально не своецентрично, не антропоцентрично. Это, конечно же, нимало не означает возврата вспять к какому–нибудь техно–центризму или иному веще–центризму. Это означает, что только в объективной диалектике человек находит высшие, бесконечные критерии и ориентиры для своего творчества, для выполнения им своего космического назначения. Вселенная есть нечто бесконечно более достойное, нежели безразличная сумма нейтральных объектов–вещей, нежели фон и кладовая средств–полезностей.

Свое происхождение из нее, свое вечное становление и преемствование ее объективной диалектике человек должен незавершимо продолжать. Такова непрестанная и бесконечнаявстреча двух бесконечных становлений:человеческого, устремленного к абсолютности, и космического, подлинно абсолютного[676]. В этой непрерывно обогащаемой новым предметным содержанием встрече происходят два процесса открытия и в то же время два процесса претворения: раскрывая новые богатства объективной действительности, субъект претворяет их в своем бытии; раскрывая новые виртуальные слои своего бытия, субъект претворяет посредством себя многое такое, что требует креативного опосредствования для своего осуществления.

Это намечает перспективы исследования скрытых возможностей человека, но не ради безответственного и корыстного их использования, а ради ценностно ответственного совершенствования, в гармонии с критериями культуры общения и объективной диалектики вообще.

Наконец,в–седьмых,творчество по сути своей междусубъектно, так что сами креативные сущностные силы полностью проникнуты логикой междусубъектности. Этим кратко подытоживается все сказанное.

Вместе с тем междусубъектный подход прочерчивает перспективы анализа, который должен проследить и выявить в деятельностно–общительных связях различные уровни рефлексии, ступени сложности проблемных задач, входящих в креативный процесс, и структурные слои, или смысловые поля внутри отношений созидания. Но это уже тема следующей книги.

Москва, 1981 г.