В свете сказанного вся проблематика творчества оказывается поставленной перед следующей кардинальнейшей дилеммой. Либо человеческие креативные силы во всех отношениях находят самих себя внутри универсальных уз междусубъектности и полностью посвящены их претворению как всепроникающего общения, как углубляющейся сущностной взаимности и со–причастности каждого с каждым и со всею Вселенной. Тогда эти силы избирают своим высшим назначением ценностно ориентированное, над–функциональное служение тому культуро–историческому прогрессированию всех и каждого, тому восхождению без границ и пределов, которое всегда и до конца верно своим всеобще–объективным началам — беспредельной и неисчерпаемой объективной диалектике. И тогда сами креативные силы суть силы общительности.

Либо креативные силы, напротив, ставят себя вне уз междусубъектности и в безотносительности к ним, к их универсальным мерилам и ценностям, т. е. отрекаются от них. Тогда эти силы ориентируют и направляют себя вне гармонизирующей соотнесенности и наперекор критериям сущностной взаимности и со–причастности, вне и наперекор ценностному значению для себя объективной диалектики, так что им становится чужда ориентация на высокое служение и на верность… И тогда эти креативные силы превращают себя из сил общительности в силы разобщения. Разрывая узы междусубъектного единения, они утверждают себя вопреки их логике и их объективной смысловой иерархии. Восставая против последней — сознательно и несознательно, — они переходят на позицию гео–и антропоцентризма. Но тем самым они делаются, причем тем в большей степени, чем они более развиты как креативные, враждебно противостоящими космическому призванию человека во Вселенной. Они становятся разрушительными, а по логике бумеранга — в конечном счете и гибельными для человечества.

Перед лицом этой суровой дилеммы уже нельзя больше некритически воспроизводить очень широко распространенный ныне взгляд, согласно которому творчество как таковое обладает «от природы» гарантированной положительностью: само по себе оно будто бы может быть только непорочным и чистым, наверняка добрым и прогрессивным — лишь бы только не вторгались в его судьбу какие–нибудь посторонние ему, искажающие факторы. Отсюда — идеал: максимальное развитие человеческой креативности самой по себе, безотносительно к каким бы то ни было иным ценностям, ибо оно само в себе оправдано[476], иными словами — максимальное, не нуждающееся в гармонизации с чем–то другим, инородным, «вооружение» людей творческими силами… Такова лишенная самокритической рефлексии, бесконтрольная воля к творчеству! Этот ходячий взгляд не только ложен, а и крайне опасен именно из–за своей очевидной приемлемости для стихийного здравого смысла, который испытывает от всяких «около–творческих» перипетий остро–будоражащее и романтически–завлекающее наслаждение, а одновременно знает, что истинная человеческая креативность есть нешуточно высокая ценность. Забвению при этом предается «всего лишь» то, что только в гармонии с более высокими, абсолютными ценностями человеческая креативность сохраняет «знак плюс», а в дисгармонии с ними — меняет его на противоположный.

Однако в исторически конкретной реальности между тенденцией к полной гармонии воли к творчеству со всеми ценностями, с одной стороны, и прямо противоположной тенденцией к полной дисгармонизации существует очень сложный, нелинейный спектр других возможностей, зависящих от разнородных социальных связей. Эти последние неодинаковы не только в разные эпохи, в разных социальных группах и т. п., но даже и внутри субъектного мира индивида. К исследованию таких связей и предстоит перейти.