Если в субъектном мире человека в достаточно существенной степени уже возобладали связи атомистические, вытесняя и заслоняя собою связи органического типа, то на смену субстанциалистской ориентации приходит ориентация анти–субстанциалистская. Это происходит тогда, когда опосредствующее значение человеческой деятельности выступает как всеобщее, всеохватывающее и всепронизывающее. Субъект застает себя предоставленным самому себе. Он кажется себе самодостаточным Целым. Он — сам себе субстанция, он — средоточие всех Начал и Концов! Он — автономный, т. е. буквально — своезаконный, самостоятельный мир — микрокосм! И даже во всем том, в чем человек обязан отнюдь не самому себе, но другим и всей внечеловеческой действительности, — даже в этом он подставляет на место сущности всякого дара, всякого наследия и уз преемства лишь свою собственную деятельностную способность получать, брать, воспринимать наследуемое по–своему. Даже самое недвусмысленное заимствование выступает для него лишь в свете его собственного акта выбора, которому он более всего и приписывает обретенное… Вот это состояние, или позиция онтологической неблагодарности всей внечеловеческой действительности и благодарности только самому себе и резюмируется формулой: «Человек — единственный творец самого себя и своей судьбы».

Было бы ошибкой думать, будто эта позиция тождественна точке зрения гносеологического идеализма. Ибо, во–первых, здесь речь идет прежде всего и главным образом вовсе не об отношении сознания и познания к действительности, а об отношении, претворяемом внутри самой действительности — о практически–реальном бытии субъекта вопреки своему окружению, вопреки всем и всяким давлениям и влияниям, на него направленным и его детерминирующим. Это отношение — далеко не только и не столь гносеологическое, сколько именно практическое, всежизненное. Оно представляет собой не что иное, как лишь предельно полную и всезахватывающую реальную экстраполяцию того необходимого факта, что субъект только тогда претворяет свое субъектное бытие, когда способен н е поддаться отрицающим его собственную свободу объектным факторам, каковы бы они ни были, — и утвердить свою жизнь вопреки им. Ведь только действуя вопреки всему непосредственному, субъект получает возможность свободно принять какую бы то ни было логику своего поведения — то ли адекватную предмету, то ли неадекватную ему, то ли верную какому–то закону или норме, то ли отклоняющуюся от них. Момент действования вопреки всякой несвободной ситуации — это необходимый момент деятельностной жизни, вне сомнения. Но анти–субстанциалистская ориентация превращает его в нечто единственное и абсолютное, якобы достаточное, самодовлеющее.

Во–вторых, подобно тому как субстанциализм может быть и идеалистическим, и материалистическим, так и анти–субстанциализм вовсе не совпадает с идеализмом, будь то субъективный, трансцедентальный и т. п. Признание первично–независимого существования внечеловеческого мира само по себе отнюдь не колеблет анти–субстанциализма как субъективизма, если только внешняя человеку действительность при этом низводится до положения только фона и кладовой объектов–средств, т. е. чего–то, отданного человеку на потребление и израсходование. Совсем наоборот, такое признание внешнего бытия аксиологически пустым даже весьма удачно упрочивает анти–субстанциализм именно в качестве субъективизма. Больше всего это касается проблем мировоззренчески существенных — ценностных, т. е. стоящих принципиально выше вопросов технически–утилитарного плана…

Однако анти–субстанциализм есть далеко не просто мировоззрение, утверждающее творчество субъекта вопреки миру… Он весь опосредствован — и исторически, и логически — своей противоположностью, субстанциализмом. Он возник именно как негативная реакция на него, как его антипод и ниспровергатель, как утверждение всего, что тот отрицал, и отрицание всего, что тот утверждал. А поэтому он неизбежно весь находится в плену негативной зависимости от своей противоположности. Он — продукт конфликта и борьбы против субстанциализма.

Мировоззренческая тенденция к бессубъектности, к растворению ее в какой бы то ни было Всеобщности — гегельянски–панлогистской или шопенгауровски–волюнтаристской — вызывала нарастающий протест со стороны «атомистического» индивидуума. Под сенью редукционистской Субстанции ему становилось невыносимо, а ее псевдосубъектность — угнетала и казалась попранием человеческого достоинства. Нигилизм к индивидуальной субъектности вызвал ответный пафос отрицаний и противоборства — в защиту субъектного, творческого бытия.

Суть конфликта в том и состояла, что Всеобщий Псевдосубъект утверждался субстанциализмом вместо всякой особенной субъектности, чья бы она ни была, ценой ее унижения и лишения аутентичности. Получалось так, что могущество Абсолюта не только не помогало человеку, а и исключало его собственную мощь в деянии. Воздвигнутое над человеком абсолютное богатство не только ничего не даровало человеку, а и доказывало столь же абсолютную его нищету… Всеобщий Псевдо–субъект стал казаться похитившим у людей все то, что могло стать атрибутом их саморазвития и творчества: духовность, суверенность, свободу… Этот Сверхсубъект представал как отчуждение человеческих субъектов, как тотальный результат их самоотчуждения…

Отсюда и возникла задача: вернуть утраченное или еще не обретенное достояние, отчужденное Абсолюту в ущерб их самостоятельному саморазвитию. «Свергнуть Абсолют» как «Деспотизм Всеобщего», как «Монархизм Универсальности»! — вот тот лозунг, под которым растился анти–субстанциализм. Отвоевать для человека ту Субъектность, которою оказалась монопольно наделена Субстанция! — вот тот пафос, который мотивировал и мотивирует всю анти–субстанциалистскую концептуальную тенденцию. Насколько глубоко ложной была и остается эта задача, — отчасти уже можно видеть хотя бы из того, что анти–субстанциализм в самой ее постановке и своем первичном устремлении был всецело зависим от исходной предпосылки субстанциализма — от объективистского, бессубъектного облика действительности как мертвого Миропорядка. Он поверил именно в такой мир. И оказалось не столь существенным то, что он увидел его таким не потому, что этого искал, надеялся и жаждал, а потому, что, наоборот, этому ужаснулся, это отверг и против этого восстал. Вот она — зависимость негативная, подобная магнитному полю с силами отталкивания! Коварство же ее выражается правилом: если негативная задача возводится в главенствующую, то с кем поведешься противоборствовать, от того и наберешься — особенностей симметричных, как у полюсов магнита… Так анти–субстанциализм стал питаемым атмосферой противостояния объектно–вещному Миропорядку.

Поистине анти–субстанциализм есть дитя войны — войны за человеческую суверенную субъектность, объявленной тому ложному мертвому Миропорядку, которым была подменена и загорожена живая диалектическая действительность. Анти–субстанциализм существенно отличается от своего первичного мироотношения. построенного как утверждение субъектности вопреки миру, именно тем, что от деятельностной позиции он шаг за шагом радикально отказывается. Ибо после того, как проблематика деятельности оказалась по–своему отработанной внутри субстанциализма, а сама деятельность в существенной степени превращена в объектно–вещную активность, предметная деятельность вообще стала выглядеть и мыслиться как чуждая внутренней сущности человека. Она слилась с обликом такой активности, посредством которой Миропорядок детерминирует человека и манипулирует им. Как сказано у Гете, «ты думаешь, будто движешь, а это тебя толкают»! Деятельность предстала как проводница мертвой бессубъектности. В этом ее качестве она и была отвергнута как дегуманизирующий фактор. Реальная история усугубляющегося в антагонистическом обществе отчуждения, один из существеннейших аспектов которого — отчуждение человека от внечеловеческой действительности, давала щедрые доказательства этому представлению о деятельности как процессе активной самоутраты.

Поэтому анти–субстанциализм не только не воспринял и не развил в своих концепциях проблематики деятельности, но, как правило, резко отверг ее. Он избрал анти–деятельностное направление. Он воззвал человека вернуться из сферы внешне–вещной, техно–рациональной, ролевой и т. п. активности, из сферы забвения своей сущности и своего назначения, из погруженности в средства ради средств, — к самому себе аутентичному. Но одновременно он выключил Человека из процесса реального самокритичного преобразования себя, поскольку последнее предметно опосредствовано. Деятельность осталась только в качестве «расчеловеченной» (Э. Гуссерль). Это сделало еще более настойчивым утверждение субъектности как будто бы ничем не опосредствованной: не только объектно–вещным миром, но и вообще чем бы то ни было, любой действительностью. Защищая аутентичность человека, анти–субстанциализм защитил ее, увы, также и от процесса преодоления ее человеческой ограниченности, ее замкнутости внутрь собственного внутреннего Абсолюта.

Взаимная негативная зависимость субстанциализма и анти–субстанциализма — их своего рода концептуальная симметрия — уходит своими корнями в их отношение к объектной активности и к феномену овещнения. Субстанциализм выступает как представитель позитивности и в этом смысле — самоудовлетворенного оптимизма объектно–вещной активности, безбоязненно предающейся гонке технической вооруженности, нагромождению вещных структур, социал–инженеризму и ролевому функционированию по законам вещей среди вещей… Напротив, анти–субстанциализм выражает собою негативность той же самой ситуации, ее антиномический трагизм и бессилие найти выход из нее — выход созидательно–позитивный, — это — пессимизм плененности всеми отрицательными симптомами той же ситуации. Поэтому в анти–субстанциализме преобладают мотивы неприятия, отвергательства и не желающего знать своих мер и границ критицизма, но этот критицизм именно поэтому в общем остается внутри пределов критикуемого содержания — остается его собственной негативной тенью. Тогда как субстанциализм в сугубо позитивной и доктринально–систематической форме утверждает то, что оказывается нигилизмом к творческой субъектности — анти–субстанциализм, напротив, подчиняет открыто нигилистической форме то, что хотел бы разыскать и обрести. А хотел бы он обрести беспредпосылочную и безосновную, совершенно беспочвенную (как любил повторять Лев Шестов) и ни в чем «постороннем» не укорененную субъектность — субъектность, которая сама себе предпосылка и основа, сама себе почва и корень. Он весь определен этим пафосом поиска, замкнутого внутри самого себя, — поиска внутреннего, непосредственно «Моего» Абсолюта. Так пытается он переселить грозно–величественное построение Субстанции–Субъекта внутрь человеческого Я. Поэтому, как мы еще увидим, анти–субстанциализм по сути своей и глубинной тенденции есть не что иное, как антропотеизм — самообожествление.

В субстанциализме мы видели господство чрезвычайной подозрительности человека к самому себе и себе подобным, преобладание сущностного недоверия к любому «всего лишь единичному» индивидууму. В непосредственности такового виделось что–то неисправимо слабое, онтологически дурное. Зато там царило компенсирующее абсолютное доверие к внечеловеческой действительности, но только подмененной и заслоненной обликом Субстанции–Псевдо–субъекта — Абсолютным Объектом–Вещью. Здесь же, в анти–субстанциализме, наоборот, воцаряется атмосфера стремления радикально отвернуться от внечеловеческой действительности и утвердить свою субъектную безмирность, причем именно из–за онтологического недоверия ко Вселенной, чей облик был принят в столь ложном изображении. Доверять же только себе! «Человек не может жить без прочного доверия к чему–то несокрушимому внутри себя»[622], — говорит Ф. Кафка. И это само по себе, несомненно, так и есть, однако суть–то вопроса в том, может ли быть это искомое «несокрушимое» только внутренним достоянием? Анти–субстанциализм есть как раз переориентация на такое «только», на самозамыкание субъекта в свою непосредственность, или в непосредственную достоверность.

Субстанциализм полагал вне человека один–единственный, монопольный и поэтому одинокий Центр всякого бытия, или монологический Абсолют, исключающий любую иную субъектность. Анти–субстанциализм, напротив, превыше всего ставит непосредственное, данное самому себе — простую точку, но в то же время точку абсолютно исходную — точку всякого возможного не только зрения, а и оценки, вкуса, суда над миром… Все остальное–прочее выступает для такой точки как периферия, и поэтому сама она — Центр. «Почему же не имеете вы смелости действительно сделать себя единственным средоточием и центром всего?» — восклицает один из самых последовательных и законченных анти–субстанциалистов Макс Штирнер[623]. Но чтобы такой смелости на деле хватило, нужны не словесные призывы к бесцеремонности, — нужна достаточная степень реально–практического претворения атомистических социальных связей, или степень атомизации человека в обществе.