Как сберечь от утраты и утвердить в жизни непреходящие ценности раннего процесса субъектного становления?

Чтобы надлежащим образом обсуждать этот вопрос, надо сделать самый способ нашего мышления педагогически адекватным — адекватным диалектике этого становления какабсолютного,как незавершимого и не измеримого никакой одной единственной парадигмой, или единственным образцом–эталоном. Полагание последнего в качестве «конечной инстанции» и предела всему процессу становления положило бы конец его диалектике и подменяло бы его бесконечнуюустремленность —конечнойнаправленностью.Тогда все воспитательно–образовательное дело оказалось бы подчиненным принципу конечно–направленной обработки, или педагогическойинженерии.Это придавало бы процессу становления функционально–ограниченный характер, делало бы егоотносительным.Напротив, «абсолютному движению становления» отвечает не педагогика инженерии, апедагогика общения.Сделать же способ нашего мышления адекватным педагогике общения — это значит привести его в соответствие с той особенной, необыкновенной внутренней сложностью субъектного мира каждого, с той раскрытой незавершимостью и самосоотнесенностью с субъектными мирами других, которая выразима лишь диалектикоймногихпарадигм, многих уровней и смысловых полей, многих виртуальных возможностей, сущностных сил и сфер. Логика отношений между ними далека от тривиальности — это логика полифонирования, или междусубъектности. Ведь если само по себе бытие человека внутри себя проникнуто общительностью, взаимностью и сопричастностью с другими, то и имманентная логика его междусубъектна, т. е. построена отношениями.

В истории культуры давно уже вынашивалась идея о таких специфических, сугубо гуманитарных содержаниях, выявляемых в особенности в качестве наделяемых самостоятельной судьбою произведений, символических форм и т. п., которые не просто внешним образом вовлекаются в контекст исторических отношений и испытывают на себе их влияние, но которые сами внутри себя образованы именно междусубъектными отношениями. Они имеют не изолированное, а своего рода диалогическое существование–диалогическое не в смысле взаимодействия между речевыми потоками или предметно–содержательными мыслительными тенденциями, но в смысле совместного, нерасторжимого присутствия и взаимной предположенности самих реальных жизненных путей и деятельностей, их пролагающих и проходящих. Чтобы входить в состав полифонического целого, его компоненты не только могут, а и должны отличаться друг от друга гораздо существеннее, нежелиснятыемоменты, изначально подчиненные какой–то одной единственной культурной парадигме, — они парадигмально различны; более того, они не должны лишать друг друга этих различий, измеряя каждый всех остальных своими собственными мерилами и навязывая им эти мерила[45]. Однако компоненты такого целого отнюдь не могут быть анархически–хаотически произвольными, какими попало, напротив, каждая из них непременно должна строго отвечать условиюконструктивностисвоего участия внутри целого — как участия радислуженияего междупарадигмальной логике. Полифонические отношения могут быть толькосозидательными,но никоим образом не разрушительными, не антагонистическими, не конкурентными.

Такого рода отношения, ясно заповеданные еще древними легендами и зафиксированные эпически–мифологически, были как бы заново открыты и изучены не в их прямом действительном претворении, а в их условно–произведенческом выражении — как представленные внутри художественного целого. Такими они изображены в качестве взаимодействий особенного рода между персонажно–субъектнымимирами,или между соответствующими им сюжетно–мировоззренческими планами повествования, каждый из которых имеет свой собственный смысловой центр и свою открытую, незавершенную перспективу саморазвертывания и саморазвития. Ни один из таких персонажно–субъектных миров или планов повествования не подлежит и не поддается полномуснятиюв судьбе и смысловой структуре какого–то одного, привилегированного и доминирующего персонажа. Более того, даже непосредственное выражение или изложение позиции самого автора произведения не притязает здесь быть монопольным средоточием абсолютной и гарантированной правоты, которая обязана фатально восторжествовать над какими бы то ни было иными позициями. Эти последствия уже не низводятся до роли всего лишь подсобного фона и средства для демонстрации той единственно возможной правоты, которая заранее предопределена их всех в конечном счете победить и посредством их полногоснятияв себе, посредством их исчерпывающего преодоления прочнее и убедительнее утвердить свою собственную окончательность. Здесь, напротив, сознательно допускается возможность и необходимость незавершимогопродолжения диалектического процесса —процесса беспредельного развития и совершенствования, всегда идущего вперед путем противоречий, через антитезы, через контроверзы, через многообразие альтернатив, в том числе и альтернатив конструктивных, равно положительных и взаимно ценных… И не просто допускается (ведь допускать можно и декларативно, в посторонней для сути дела рефлексии, в примечаниях и комментариях), но именно систематически претворяется и последовательно выполняется — в незамкнутости и раскрытостилогики,или архитектоники произведения, в его реальной многосубъектности, полицентричности, многоплановости, в полифонических отношениях между планами построения и персонажно–субъектными личностными мирами. Эти миры здесь не глухи друг для друга, но способны слышать друг друга — способны все без исключения, включая и мир авторский, — ибо каждый всегда оставляетза другимсерьезную возможностьновой правоты,в истине или добре, в красоте или общении, — такой правоты, которая принципиально не может быть изначально предусмотрена, фатально предопределена и подвергнута снятию в некоей последней, окончательной и тем самым«оконечивающей»инстанции.

Известно, что среди тех, кто стал в новейшее время изображать полифонические отношения в искусстве, выдающееся место принадлежит Ф. М. Достоевскому. Смысловое излучение этого художественного и этического гения попытался сфокусировать своею концептуальной линзой Μ. М. Бахтин, в известной книге которого излагается литературоведческая и общеэстетическая «теория полифонического романа»[46]. Как идейная посредница, эта книга дала важный толчок многообразным нынешним размышлениям и поискам, в особенности в областях психологии, педагогики, в философской проблематике человека и т. п. Однако в этом веянии следовало бы видеть разнопорядковые тенденции и мотивы, которые лучше построже отделить друг от друга и по–разному оценить их значение.

Дело в том, что как применительно к многоплановому, «полифоническому» роману, так и вообще в действительности, диалектически целостное и уравновешенное понимание предмета призвано обнимать собоюодновременно,в их логической нерасторжимости, в их взаимном предполагании имножественностьсамостоятельных смысловых планов (субъектно–личностных миров), и их гармоническую объединенность, ихединство.В этом заключается по–настоящему трудная, далекая от тривиальности, диалектическая проблема. Эта проблема принципиально выходитза горизонт возможностейтакой концептуальной парадигмы диалектики, для которой высший тип единства и системной целостности естьтип органическийи которая по сути своей естьлогика снятия(«монологика»). В самом деле, издревле знаменитый тезис «единство многообразия» — осуществим в горизонте органической диалектики (или логики снятия) исключительно и только в той ограниченной мере, в какой многообразие подчиняется единству и укладывается в его заранее установленные пределы–рамки, т. е. только как часть целого и как нечтоснятое.Пределы–рамки безусловны, многообразие же — условно.

Нечто своеобразное уместно внутри органической системы лишь в той мере, в какой оно уже выступает не само по себе, но как категорически лишенноесвоейсобственной глубинной меры и сущности,своейцелостности и центрированности, — оно переиначивается, перерабатывается и воспроизводится заново, получая ужеснятую меруи сущность, приведенную в соответствие с заранее заданными условиями единства. Все, что не поддается низведению дочастии доснятогомомента, до функционального органа для изначального целого, все, что нарушает его единственность и органичность, подлежит отбрасыванию как неуместное и недопустимое. Только вся эта органическая система в целом, в ее выдержанной монопарадигмальности, в единстве всех подчиненных ей содержаний и ее функциональных органов, детерминируемых из единой логической точки[47], — в конечном счете только она одна и может притязать здесь бытьсубъектомсвоего саморазвития.

Иначе обстоит дело внутригармоническойсистемы. Участвующие в ней содержания сохраняют и даже развивают в себе несравнимо большее своеобразие — такое, которое остается нисколько неснятыми не обращенным в часть заранее установленного целого. Каждое содержание, напротив, обладает своей собственной целостностью и внутренней сосредоточенностью, или центрированностью, своей собственной внутренней мерой и сущностью, более того — своей собственной бесконечной перспективой саморазвития. Уникальный «цвет», присущий каждому содержанию, не гасится, не блекнет, не утопает в смысловом освещении из единственной смысловой точки, но каждый сам излучает себя из своей собственной точки — ради обогащения общей гармонии. Последняя представляет собой поэтому не одну единственную и предустановленную и парадигмальную рамку–предел, нонепрерывно становящийся,вновь и вновь устанавливаемый живойсинтез многих парадигм.Степень их своеобразия достаточно велика, чтобы дать возможность каждому содержанию бытьсубъектомсвоего саморазвития. Тогда как внутри органической системы субъектность у всякого входящего в него содержания подвергается неизбежной редукции к некоторым объектным, точнее — к объектно–вещнымформам (например ролевым), — внутри системыгармонической(именно благодаря множественности парадигм в ней) такой редукции нет. Поэтому здесь возможны отношения между другими субъектами без преобладания, без привилегий, без монополии для одних и без отрицания других, а тем самым и первых. Полипарадигмальность порождает атмосферу, адекватную и самую подходящую для собственно межсубъектных отношений, т. е. таких, в которых каждый принят и которыми каждый оказывается всесторонне утверждаемым именно в качестве субъекта.

Однако нельзя не видеть, что отнюдь не какие попало содержания могут быть приняты внутрь гармонического целого и вступить в гармоническое единство друг с другом — отнюдь не те, которые несут в себе разрушительность для других или мертвое безразличие к ним (ибо безразличие, поскольку оно равносильно отречению от созидательной со–причастности, от участливости и от служения судьбам других, по сути дела тоже разрушительно). Правда, требуемая минимальная степень конструктивности всегда исторически относительна. Она зависит от исторического уровня сложности и высоты гармонической системы; чем существенно выше этот уровень, тем богаче в ней внутренний запас ненавязчивой мощи, позволяющей ей «вытерпеть» внутри себя и без антагонизма перевоспитать минимально конструктивные и даже вовсе неконструктивные элементы. Однако так или иначе для каждого исторически определенного уровня гармонии существует ипределдопустимости и приемлемости в нее «трудных» для сотрудничества компонент. На каждом уровне этому пределу соответствует свой специфический критерий для отбора. Последний неизбежно должен быть крайне жестким там, где еще слаба гармоническая система и где нет столь высоко самоотверженной конструктивности образующих ее начал, которая позволяла бы безбоязненно принять в себя нечто, далеко отступающее вниз по шкале конструктивности, нечто антиэволюционное… Во всяком случае, можно достаточно ясно видеть, что безразличные отношения, или, как их называл К. Маркс, «отношения… чисто атомистические»[48], всегда и при всех условиях суть не только не наиболее типичные для гармонических систем связи между образующими каждую из них компонентами–началами, но именнопаразитныдля них (безразличное существование поистине вообще содержится лишь «за чей–то счет» — за счет, быть может, невидимой, но гораздо более глубоко простирающейся со–причастности). Поэтому понятие об отношениях полифонических, или гармонических, надо со всей четкостью и резкостью отмежевать от понятия о безразличном атомизме, или атомистическом плюрализме.

Таким образом, несомненно, что лишь тогда мы можем надеяться на логически уравновешенное истолкование полифонических отношений, когда противопоставление этих отношений органическим, или системно–монологическим, продуманно объединено с не менее серьезным противопоставлением их отношениям безразлично–атомистическим, или индифферентно–плюралистским. Тем не менее, распространившееся ныне изображение полифонических взаимодействий, данное с неумалимым талантом у Μ. М. Бахтина, страдает, к сожалению, именно тем существенным недостатком, что построено лишь на одностороннем противопоставлении их гегелевскому и всякому иному «монологизму». Автор «Проблем поэтики Достоевского», видимо, был настолько увлечен борьбой против гегелевского панлогистского «единого духа», который подавлял собою и не оставлял в своей органической системе места для самостоятельности каждого субъекта и для «общения неслиянных душ», что утратил озабоченность о «нераздельности» этих душ. Он постоянно настаивает, чаще и явнее, на одной лишь «неслиянности» разъединенных единичных личностей, как бы забывая о таящейся в этом коварной опасности. Согласно его формулировке, «мир Достоевского глубоко плюралистичен». Этот тезис остается никак не уравновешенным.

Но кроме того, такая односторонность усугубляется двумя другими существенными недостатками. Во–первых, полифоническая идея не только не рассматривается Μ. М. Бахтиным как необходимое и насущно ценное развитиедиалектики становления,т. е. как нечто, долженствующее обогатить собой диалектику и концептуально «вписаться» в нее (освобожденную от гегелевского «монологизма»), но даже резко исключает все это. Получается так, будто полифонизму отвечает вовсе не становление, а — в противовес всякому диалектическому процессу вообще — лишь сосуществование и взаимодействие, совершающееся «по преимуществу в пространстве, а не во времени»[49]. Между тем, действительное высокое назначение и незаменимое значение полифонических отношений заключается именно в том, что они наиболее адекватны самому интенсивному глубинному становлению субъекта — такому, когда он вырабатывает в себе «внутреннего человека».

Во–вторых, Μ. М. Бахтин пытается породнить идею полифонизма скарнавально–раблезианскимивеяниями. Эти же веяния по самой своей внутренней сути направлены к тому, чтобы лишить человека объективно–диалектической универсальной смысловой перспективы, в которой могло бы развертываться его «абсолютное движение становления».Вертикальнуюориентацию человеческих устремленностей — от низшего к высшему ирадинего — эти веяния заменяют ориентациейгоризонтальной,или плоскостной, за которой, однако, скрывается на самом деле всего лишь притяжение земных «инфернальных» недр («вперед» -> «вниз»), опрокидывающее уровневую иерархию космоса ради присвоения себе бытия в центре Вселенной, т. е. ради аксиологическогоантропо–и геоцентризма[50].Между тем, действительная сокровенная ценность полифонических отношений заключается в том, что именно в их атмосфере человек становится способен свободно принять всю притягательность для себя не–антропоцентристской ориентации, т. е. такой ориентации, при которой человек не себя провозглашает Мерилом Всем Вещам, но открывает и наследует универсальные Мерила в самой неисчерпаемой и беспредельнойобъективной диалектике.

Концептуальное истолкование феномена, называемого здесь полифоническими отношениями, хотя и не столь разработанное, но зато вполне свободное от антропо–и геоцентристских привнесений, имеется в публикациях по истории культуры у С. С. Аверинцева. В них отчетливо указывается на содержательный и принципиальный характер отличия этого феномена: он есть средоточие «собственно гуманитарности» как таковой. Поэтому и знание о нем должно быть радикально иным — «инонаучной формой знания». Так, знание, раскрывающее смысл символизмов, есть существенным образом «диалогическая форма знания: смысл символа реально существует только внутри человеческого общения, внутри ситуации диалога, вне которой можно наблюдать только пустую форму символа». Поэтому оказывается возможным то, что символически насыщенное произведение, или произведение духовной культуры, несет в себе «бесконечную смысловую перспективу», которая, однако, теряется или «закрывается» от нас при любой нашей попытке дать «окончательное», единственно возможное истолкование[51]. При этом подразумевается, что такая историческая и духовно–личностная многоликость каждого существенного произведения культуры, к тому же незавершимая никаким «самым последним» актом распредмечивания, будучи верно понята, вовсе не отдает произведение в руки субъективистски–релятивистского произвола Ибо существует строго выявляемая, хотя и не замкнутая, не прочерченная заранееграницамежду бесконечно пополняемым множеством обновляющих и углубляющих смысл прочтений оригинала — множеством егособственныхи законно порождаемыхликов,с одной стороны, и толпой внутренне чуждых ему вариантовутилизации,от поверхностного подражания до насильственного «исправления» и своемерного присвоения похищенной символики, — с другой. Есть строгая обязательность, верное следование которой дает новую жизнь произведению, а произвольное нарушение — умерщвляет его. Есть духовно–смысловое «поле тяготения», заложенное в произведение его автором. Оно, хотя и не может быть исчерпывающим образом зафиксировано, тем не менее сугубо объективно и поэтому не оставляет законных для судеб культуры возможностей для релятивистских капризов и привнесений от своевольной самости. Внутри же этого смыслового поля могут быть вполне допустимые радикальные новации —даже парадигмально иные.Тем самым произведение как таковое выступает как таящее в себе межпарадигмальное содержание[52].

Еще раньше, хотя тоже в связи с миром искусства, подходы к идее межпарадигмальности вызревали в психологических исследованиях Л. С. Выготского[53]. Особенно же ценно то, что названные подходы смыкаются у него с раскрытием многомерности субъектно–личностного мира, в первую очередь — мира ребенка. Вопреки обыденным стереотипам в представлениях о детях, в каждом из них «заключено гораздо больше возможностей жизни, чем те, которые находят свое осуществление». «Мир вливается в человека… тысячью зовов… ничтожная их часть осуществляется…»[54]. Все остальное остается достоянием неактуализированных потенций, не укладывающихся в рамки единственного, исторически определенного и господствующего образа жизни или типа социальности, который человек встречает вокруг себя. Здесь–то и проступает серьезнейшая проблема: межпарадигмальные отношения, выступавшие как наиболее подходящие для всей полноты субъектного бытия егоусловияиперспективы,предстают здесь не просто как нечто внешнее, но как угнездившиесявнутрилатентных способностей, или виртуальных сущностных сил субъекта как наследникавсеймногослойной и многомерной культурной истории, всех или многих ее формаций, образов жизни и парадигм. Межпарадигмальность оказывается неотъемлемо присущей субъекту как обладающему не только актуализированными, но и потенциальными измерениями его культурно–исторического мира, «мира человека».

Наконец, в исследованиях по истории самого познания, взятого как важная область культуры в целом, убедительно показано, что во всякую эпоху по необходимости существует и действует вовсе не один–единственный идеал и руководящий прообраз постижения и объяснения, но различные идеалы и прообразы, или, как теперь говорят, «научные программы»[55]. «В научной программе получают самую первую рационализацию те трудноуловимые умонастроения, те витающие в качестве бессознательной предпосылки тенденции развития, которые и составляют содержание «само собой разумеющихся» допущений во всякой научной теории»[56]. Конечно, определенная научная программа способна более или менее сильно преобладать над другими, но если ее господство чрезмерно, это сужает горизонт познавательных устремлений, обедняет их возможности и тормозит их успехи. Более того, сосуществование и взаимодействие многих научных программ в один и тот же исторический период, согласно Π. П. Гайденко, говорит о необходимости видеть также и в той культуре, в которой коренятся эти программы, отнюдь не некую простую однородность или единственный органический прафеномен… Тот факт, что альтернативные научные программы, каждая из которых объемлет собой и ориентирует целый цикл научных теорий, из нее исходящих, стимулируют друг друга и раскрывают друг для друга иные возможности поиска вовсе не в силу взаимной унификации и стирания различий между собой, а, напротив, именно благодаря их максимальной альтернативности и разнородности, свидетельствуют о том, что и здесь имеют место отношения гармонические, или полифонические. Усмотрение их внутри научного познания дополнительно укрепляет тезис об общекультурной всеобщности названных отношений.