Современный здравый смысл определяет творчество не иначе, как через деятельность, присоединяя к ней признак новизны. Такая дефиниция стала как бы сама собой разумеющейся и устраивающей авторов, придерживающихся весьма различных концепций… Согласно С. Л. Рубинштейну, «творческой является всякая деятельность, создающая нечто новое, оригинальное, что притом входит не только в историю всякого творца, но в историю развития науки, искусства и т. д.»[244]. Здесь, кроме обычной ныне ссылки на деятельность, присутствует еще и указание на включение творчества одновременно вдвеистории: в индивидуально–субъектную историю человека, или личности творца, и в историю всей культуры, в незавершимый культурно–исторический общественный процесс. За последним неявно стоит и через него так или иначе представлена вообще беспредельная объективная диалектика. Собственно философской дефиниция творчества начинает становиться только тогда, когда речь недвусмысленно заходит о соотнесении двух этих историй и тем самым —о встрече двух миров,микрокосма и макрокосма, взятых в их креативности или в их потенциях и условиях возможности для креативности. Тогда начинает прослеживаться встречадвухпотенциальных глубин: относительно неисчерпаемой креативной глубины бесконечно становящегося бытия человека и абсолютно неисчерпаемой, безначальной и бесконечной, т. е. беспредельной глубины объективной диалектики Вселенной.

Ссылка на деятельность, вообще говоря, означает лишь переформулирование проблемы космического статуса творчества и превращение ее в проблему такого же статуса деятельности. Однако эта же ссылка делается уводящей прочь от названной проблемы в том случае, еслиединственным,исключительным стержнем деятельности оказывается не что иное, какобъектно–вещная активность.Последняя равнозначна отношению человека к миру как к объекту иименно только как к объекту[245]:как к совокупности аксиологически незначимых вещей, как к материалу и фону для воздействия на него. Этот материал и фон, эта совокупность омертвленных вещей признается сама по себе обладающей одними лишь объектно–вещными характеристиками и закономерностями. Поэтому, если субъект считается с последними и следует им в своей практике воздействия на них, тем с большим успехом он может совершенноне считатьсяс действительностью при формулировании своих целей, при избрании ценностей, выступающих как нормы и принципы. Так воздействие человека на мир делаетсяценностно одностороннимвмешательством и распорядительством — ценностноодносторонней активностьюот самого себя итолькоот самого себя.

Нетрудно догадаться, что при такой аксиологически односторонней позиции вопрос о том,достойнали человеческая жизнь своего космического статуса, просто–напросто не возникает. Ведь это был бы вопрос о том, насколько все то, что человекунадопо его собственному усмотрению и что онрешил«творить» вокруг себя и над самим собой, — отвечает каким–то внечеловеческим, встречным критериям и мерилам, которые предстояло бы распредметить такими, каковы они сами по себе суть. Объектно–вещная же позиция по определению глуха ко всему подобному. Она предполагает и подразумевает, что коль скоро она — активная, то уже тем самым обладает наивысшим достоинством и правомтребоватьот мира в одностороннем порядке, что и зафиксировано в понятии:по–требность.Она видит альтернативутольков пассивности, в рабски покорной уступчивости и не желает иметьдело сприродой иначе, как с позиции, вооруженной орудиями силы — средствами цивилизации.

На первый взгляд, именно эта позиция и утверждает сильнее всего самого субъекта. Однако уже сейчас уместно подвергнуть этот взгляд сомнению и поставить под вопрос. Ибо если отношение субъекта к чему бы то ни было на деле всегда только объектно–вещное и никакое иное, то есть все основания спросить: не отомстит ли ему эта позиция по логике бумеранга тем, что он и к самому себе не сможет относиться иначе, кактожек объекту–вещи, столь же аксиологически незначимому и безгласному? Но чтобы найти убедительный ответ на этот вопрос, надо прийти к полному понятию объектно–вещной активности, которого мы здесь еще не выработали. Чтобы выработать его, рассмотрим повнимательнее, как толкуют активность — иногда под именем деятельности[246]— различные авторы.

Согласно А. П. Огурцову и Э. Г. Юдину, «деятельность — специфически человеческая форма активного отношения к окружающему миру, содержание которой составляет его целесообразное изменение и преобразование….Человек противополагает себе объект деятельности как материал, который сопротивляется воздействию на него человека и должен получить новую форму и свойства, превратиться из материала в продукт деятельности»[247]. Подобным же образом и у К. А. Абульхановой–Славской, несмотря на ее старания максимально отличить деятельность от активности, все же первая определяется через посредство второй. Поэтому нам предлагается «деятельность, понимаемая как осуществленная человеческая активность». А иногда дается и гораздо более прямая характеристика —«деятельности как человеческой формы активности…».Так или иначе, первая выступает в качестве реализации второй или того, во что превращается вторая. И над всем тяготеет «общефилософское положение об изменении субъектом объекта»[248].

В том же ключе звучит и дефиниция: «Деятельность есть саморазвивающаяся система активных отношений субъектов к объекту и друг к другу, опосредствованных средствами воздействия и программами…»[249]. Или в еще более четкой и категоричной формулировке: «Становится возможным вычленениетрех основных элементов деятельностии понимание их структурной связи. Такими элементами являются:

—субъект,наделенный активностью и направляющий ее на объекты или на других субъектов;

—объект,на который направлена активность субъекта (точнее — субъектов);

—сама эта активность,выражающаяся в том или ином способе овладения объекта субъектом или установления субъектом коммуникативного взаимодействия с другими»[250].

В том, что внечеловеческий объект берется деятельностным процессом у всех этих авторовтолькокак объект–вещь, можно и не сомневаться, — это и так ясно. Не менее ясно и то, что также и люди сплошь да рядом могут подвергаться «обработке» деятельностью именно в качестве объектов. «Здесь объектами преобразования оказываются сами люди — субъекты, и как таковые они становятся объектами для других людей»[251]. Но до какой же степени при этом они способны сохранить самих себя «как таковых»?Внутри объектногоположения — ни в какой: «Когда предметом преобразовательной деятельности становится человек, он перестает быть субъектом и оказывается объектом»[252]. Единственное, в чем еще заключается проблема, — это существование или несуществование в сфере отношений людей друг к другу,в сфере общения и ценностей, свободы и творчествакаких–то таких, хотя бы некоторых аспектов человеческого бытия, которые в людях,находящихся вне объектного положения(т. е. не подвергаемых никакой объектной обработке активностью других) не покрывались бы и не исчерпывались бы принципом:субъект → активность → объект.Забегая несколько вперед, скажем, что первые три из только процитированных авторов хотели бы сохранить и защитить существование таких аспектов… Но как это возможно при наличных концептуальных возможностях?

Начнем створчества.Поскольку оно подводится под категорию деятельности, а эта последняя — под активность, постольку с ним дело безнадежно: «Творчество — высшая форма активности…»[253]. Это приговаривает творчество быть не больше, чем объектно–вещной продуктивностью. Тогда обратимся к понятию свободы, а еще лучше — к наиболее субъектному ее содержанию, ксвободе воли.Но и тут нам разъясняют: «свободная воля есть… не даровая подачка, якобы брошенная человеку милосердным и щедрым Господом Богом, а результат трудной работы самого человеческого тела внутри телесного же мира — способность, которая и рождается и развивается только его собственной активностью»[254]. Так редукция всей действительности к одному толькообъектно–вещномууровню отсекает возможность наследования человеком из нее чего бы то ни было, кроме объектов–средств. Тем самым эта редукция ставит человека на всех иных, более высоких уровнях в положение наследникалишь самому же себе.Так свобода поглощается все той же объектной активностью.

Тогда возложим надежды на общение. Что касается всей школы А. Н. Леонтьева, то в ней безраздельно господствует единая предпосылка: «поляризованность всякого жизненного процесса, на одном полюсе которого стоит активный («пристрастный») субъект, на другом — «равнодушный» к субъекту объект»[255]. Именно из этих и ни из каких иных элементов приходится конструировать феномен «общения». Что из этого получается, четко изображено и оценено А. У. Харашем: отношение между двумя объектами объявляется ничем иным, как «комбинацией двух субъектно–объектных отношений:

S1<-> S2= S1→ O2O1← S2

…Очевидно, что при таком — редукционистском — истолковании отношение «субъект–субъект» лишается своей онтологической и эпистемологической специфики»[256]. Междусубъектные связи как таковые растворяются без остатка, и их самостоятельный образ представляется просто–напросто «избыточным».

Критикуя этот редукционизм вслед за Б. Ф. Ломовым, К. А. Абульханова–Славская предпринимает построение «теории личности» не на принципе деятельности, а на ином, личностном начале, на категории личности. Общую же задачу такой теории она видит в том, чтобы в зависимости от различных систем отношений соотнести выделенные связи, качества, уровни бытия человека — индивида, личности, индивидуальности… Но все они дифференцируются не иначе, как опять–такивнутриактивности! Сюда же входит и «общение как особая форма активности индивида»[257]. Тем самым столь тщательно, казалось бы, разведенные и размежеванные начала — деятельностное и личностное — вновь обретают уравнивающий их абстрактно–теоретический «общий знаменатель».

Наконец, вспомним о том понятии, которое имеет дело с заведомо над–эмпирическими, неконечными, над–утилитарными содержаниями, — оценностях.Не встретит ли даже очень энергичная активность хотя бы в них нечто такое, перед чем она почтительно остановится и что предстанет ей «как нечтосамо по себе более высокое»?[258]Но ничуть не бывало! Принцип активности, согласно Э. А. Веберу, включает в себя и ценностный принцип… «Сознательная и целенаправленная активность в сфере преобразования объекта направляет нас в самую суть ценностных процессов»[259]. Вот и получается, что, куда ни кинь — повсюду эта активность, причем именно объектно–вещная.

Такого рода тенденцию, ведущую к превращению активности в сверхкатегорию, можно было бы проследить и в социальной психологии, и в социологии, да и во многих других общественных науках… А это не может не вызывать настороженности.