Особую, тоже натуралистскую линию, но с большей степенью концептуализации своего предметного материала образует реактивизм. Здесь отношение к творчеству как к всего лишь объекту–вещи своего рода обосновывается включением его в систему детерминистских связей типастимул–>реакция,или S –> R. Пафос реактивизма состоит в том, чтобы утвердить взгляд на творчество и оценку его как отнюдь не настолько таинственного, чтобы его нельзя было полностью и без всякого «мистического остатка»вписать внутрьэмпирически–натуралистского мира вещей и вещных законов. А чтобы сделать это, достаточно представить творчество каквписанное внутрьдетерминистских связей, которые — при любой степени их опосредствованности «через внутреннее» — строго привязывают этот «непослушный» феномен к первичным факторамвнешней среды,к ее властнымстимулам(S). Само собой разумеется, что эта решимость «укротить строптивость» и разоблачить таинственность творчества всякий раз возносила над собой знамя модной естественнойнаучности,нисколько не нуждающейся ни в какой иной духовной культуре, ни в какой иной (помимо сциентизма) философии. Однако на деле эта неумеренно превозносимая и противопоставляемая всей иной культуре научность оказывается всего лишьредукционистскойнаучностью, и задача ее — так или иначе провести редуцирование творчества[96]кне–творчеству,к натуралистски–детерминистским факторам–стимулам.

Типично реактивистской является всякая «рефлексология творчества»[97], как и вообще всякий био–физиологический редукционизм, например, «биология открытия»[98]. Сюда же принадлежит весьбихевиоризм,включая и первоначальный, и необихевиоризм, а также в особенности так называемый «оперантный бихевиоризм» Б. Ф. Скиннера, а равно и сциентистская, функционалистская и в особенности неаксиологическая, или анти–аксиологическая (т. е. отрицающая ценности и их объективную действительность даже внутри человеческой культуры) культурология, поскольку она аппелирует к факторам объектно–вещной среды, а не к «внутренней активности» (редукцизм анти–реактивистский, активностный будет рассмотрен здесь отдельно). Смыкается с реактивизмом также и объективистски–натуралистская социология (Дж. Ланберг и т. п.), поскольку в лице некоторых из своих представителей она пытается изобразить жизнь творческих людей как совокупность функциональных реакций, вызываемых извне принудительным влиянием социальных объектно–вещных факторов, действующих более или менее опосредствованно (и это именуется социологией творческих личностей). Аналогичные мотивы присутствуют также в технократическом детерминизме, в фаталистическом экономическом материализме (часто с использованием марксистской терминологии), в институциональном функционализме и т. п.

Одним из самых последовательных выразителей «чистого» реактивизма и объектно–вещного редукционизма следует признать «оперантного бихевиориста» Б. Ф. Скиннера. Его фигура заслуживает быть избранной для более специального рассмотрения именно потому, что, с одной стороны, он отнюдь не ютится где–то вне современной науки и как исследователь должен быть принят вполне всерьез не менее, нежели, скажем, Сэмюэл Коэн (создавший нейронное оружие), а с другой — он являет нам собою до цинизма откровенного идеолога и проповедника социал–инженеристского мировоззрения. Скиннер–ученый известен как автор так называемого «линейно–программированного обучения»[99], изобретатель «обучающей машины» и «инкубатора для младенцев». Начинал же он с работы над крысами, что оказалось чрезвычайно существенным для всей стратегии его научных разысканий и их направленности. Скиннер–идеолог известен как возвеститель социальной утопии «Второй Уолден»[100], противопоставленной знаменитому «Уолдену» Генри Торо[101], а также как автор книги, самое заглавие которой звучит предельно вызывающе и притом в намеренном созвучии с ницшевской книгой «По ту сторону добра и зла»[102], а именно. «По ту сторону свободы и достоинства»[103].

Вопреки справедливому и до сих пор, как правило, оправданному обыкновению разделять и даже противопоставлять специально–научные достижения, могущие быть относительно независимыми и нейтральными, с одной стороны, и идеологические установки того же субъекта, — с другой, — Скиннер–ученый и Скиннер–идеолог неразделимы. Он достаточно последователен! Ведь обычно указанное разделение опирается именно на известноенесоответствиемежду частно–научными обретениями и обще–мировоззренческой направленностью, на фактическуюнеподчиненностьпервых последней. До поры до времени и в каких–то исторически определенныхграницахтакая неподчиненность (и даже неподчинимость!) сохранялась и сохраняется… Но Скиннер принадлежит к числу тех, кто ныне перешел эту границу. И вот перед нами такие сугубо специальные и технически–прикладные результаты, на которых лежит неизгладимая печать их служебной принадлежности, их функциональнойподчиненности:они открыты, изобретены и сделаны именно как средства, как орудия, все устройство которых нацелено в конечном счете на расчеловечивание человека, в особенности — в процессе «научного», социал–инженеристского «воспитания». Капитализм, как и любое иное общество, для Скиннера есть нечто «слишком человеческое». Поэтому онкритикуетэтот строй занедостаточнуюдегуманизацию и противопоставляетвсемунынешнему состоянию людей на Земле — перспективу «научно» организованного и абсолютно управляемого общества без таких «пережитков», как свобода и достоинство[104].

Не следовало бы представлять себе скиннеровский реактивизм слишком упрощенно и карикатурно. Это только помешало бы извлечь из критики его концепции надлежащие уроки. Конечно, общий пафос его — социал–инженеристский, манипуляризаторский: человек должен быть низведен до положения, отвечающего его «сущности», — до роли вещей, или малой машины внутри большой социальной машины. «Дайте мне инструкцию по обращению, и я дам вам человека!»[105]— таков его циничный лозунг. Однако Скиннер вовсе не изображает человека–машину какнепосредственнодетерминированного сиюминутными воздействиями среды. Напротив, он различает в человеке два уровня детерминации: внешний и внутренний. Последний связан с «устройством» человека. Суть же истолкования этих уровней в одном: в том, что внешняя детерминация действуетчерез посредствовнутренней, в той или иной степени преломляясь и сложно опосредствуясь ею… Формула«внешнее через внутреннее»[106]здесь вполне последовательно поставлена на службу редукции человека к вещи. И мы воочию убеждаемся, что признание относительной самостоятельности всей душевной и духовной жизни субъекта или ее отдельных сфер не только не противоречит вещному редукционизму, но даже и усовершенствует и укрепляет его, ставя на службу внешнему управляющему воздействию достаточно богатую систему внутренних опосредствующих механизмов. Скиннер считает, что нынешние люди имеютчрезмерносложную систему внутреннего опосредствования, что порождает хаос: терзания совести и «творческие» иллюзии, — а поэтому предлагаетупростить и укоротитьдетерминирующие нити — для нашего же блага и счастья!

Как же сделать всех людей гарантированно счастливыми? Для этого надо освободить людей — заодно с эмоциями ненависти, зависти, гнева —также и от совестис ее вечными проблемами, выбором среди альтернатив и духовными терзаниями. Став хорошо налаженной и хорошо управляемой извне машиной, человек станет просто–напростоне способениспытывать что–либо, кроме всяческих приятностей, удовольствий и ясных симпатий. Так Скиннер последовательно продолжает и логически завершает линию, идущую от сочинения Ж. О. Ламетри «Человек — машина»[107]— к Роберту Оуэну с его концепцией «образования характера» под воздействием внешних объектно–вещных обстоятельств, измененных так, чтобы ониперевоспиталилюдей[108]. Поэтому, повторяет Скиннер Роберта Оуэна, обращаться надо не к субъектам, а к обстоятельствам — и именно их сделать «человечными». Надо не ставить человека перед всей сложностью проблем и не надеяться, что он примет их внутрь своей совести и сам совершит выбор пути, а сделать так, чтобы проблемы и необходимость делать выборвовсе не возникалиперед человеком. Классическая формулировка этой оуэнистской программы такова:«…организовать всю сумму «обстоятельств» с таким расчетом, чтобы исчезла сама проблема, чтобы никому и никогда уже не приходилось выбирать между требованиями «совести» и доводами «рассудка», чтобы обстоятельства сами диктовали (а «ум» осознавал) действия и поступки, согласующиеся с интересами всех других людей»[109]. а в конечном счете — с социальной Машиной в целом.

Задачу всей своей деятельности — теоретической и практически–прикладной — Б. Ф. Скиннер как раз и видит в том, чтобы дать такую научно–точную «технологию поведения», которая бы обеспечила надежное исполнение каждым индивидом требований социальной регуляции: она бы диктовала, причем диктовала бы, адресуясьнепосредственнок поступкам каждого, всю последовательность и весь порядок поведения, а сознание, как функционально–служебный орган, задним числом одобряло бы этот диктат и максимально способствовало бы его исполнению. Сознание (или, если угодно, «ум») здесь есть всего лишь подсобный механизм самоподстройки и «смазки» в общей машине социал–инженеристского управления. Совесть с ее атрибутами — свободой и достоинством — не получает никакого поприща и никакого места в столь прозаически посюстороннем порядке. «Технология поведения» не только игнорирует и минует их, будучи замкнута непосредственно на поступки, — она их исключает! Ни у кого нет ни малейшей возможности вести себя ненадлежащим образом — благодаря строго рассчитанной организациивсейсуммы социальных обстоятельств[110]. Никаких борений души, мучений совести и творческих исканий духа — эти ненаучные и нетехнологичные, «метафизические химеры» подлежат полному искоренению…

Предлагая свою практическую программу, имеющую в виду воспитание стерильно «правильных» и счастливых обитателей социал–инженеристского «рая на Земле», Б. Ф. Скиннер вполне осознает, что надо беспощадно вытравить в нынешних людях. Прежде всего это — неумирающая способность к принципиально над–эмпирической ориентации жизни–ориентации на духовно–культурныеценности.С ними Б. Ф Скиннер предпочитает расправиться посредством их редукции и низведения до полезных «подкрепляющих эффектов». Эти же последние не заключают в себе ровным счетом ничего таинственного. Так бывшие ценности оказываются в ведении сциентистского рассудка: «Поскольку поведенческая наука занимается действенными подкреплениями, она и есть наука о ценностях»[111]. Но больше всего скиннеровскому технологически–поведенческому «раю» мешает то, что люди не утратили и не забыли своих глубинных, пока еще не актуализуемых потенций — своего виртуального бытия, таящего в себе неисчерпаемые возможности, раскрываемые исторически по мере выработки в каждом«внутреннего человека».Несмотря на то, что люди редко осознают это в отчетливой форме и вопреки множеству различных сбивающих с толку концептуальных традиций, их духовной совести бывает дано спасительным образом вникать в это виртуальное бытие. Вот это–то и вызывает наибольшую силу отрицания у «технолога поведения». Отвечая на обвинение в том, что он разрушает человека, Б. Ф. Скиннер вносит поправку: он хочет разрушитьтолько «внутреннего человека»[112].Он понимает, что индивид, лишенный «внутреннего человека» внутри себя, не только сводим к вещи, а даже и согласится сам со сведением его к вещи. Только индивидза вычетом«внутреннего человека» поддается социальной технологизации и инженеризации, а равно и водворению в машинеристский порядок Ибо только такой эмпирическиисчерпаемыйостаток от неисчерпаемого действительного субъекта[113]вписывается в главную формулу реактивизма: «стимул -> реакция» (S ->R), как бы эта формула ни истолковывалась, как бы ни модифицировалась или дополнялась.

Додуманный до конца скнннеровский реактивизм учит нас максимально последовательному не–реактивизму. Однако нельзя не принимать во внимание и того обстоятельства, что наряду с реактивизмом цельным и бескомпромиссным существуют еще весьма и весьма широко распространенные реактивистские идеи или веяния, как бы дополняющие собою другие концепции и вошедшие в смешение с ними. Это — как бы реактивизм в рассеянии… Кто только не отдавал дани этим заразительным веяниям, обнаруживая тем самым отсутствие внутреннего методологически–мировоззренческогоиммунитетапротив них! Многие из них наверняка бы возмутились не только против сближения их с той концептуальной традицией, к которой принадлежит «оперантный бихевиорист» Б. Ф. Скиннер, но даже и против отдаленного с нею сопоставления. Но. увы, это приходится делать.

Особенно распространены попытки сохранить и усовершенствовать главную реактивистскую формулу, дополняя ее какими–нибудь опосредствующими, «вставными» звеньями. Так, например, Эрнст Кассирер, создатель концепции человека как «символического животного», заявляет: «Между рецепторной и эффекторной системами, которые обе имеются также и у всех других видов животных, у человека есть еще и третье, промежуточное звено, которое может быть обозначено как система символов»[114]. Отсюда получаем:

S -> символическая система -> R

Другие авторы предпринимали попытки вставить в эту формулу в качестве среднего звена и язык, и психику, и культуру, и даже… предметную деятельность, т. е. категорию марксистской философии! Так, признанный глава одной из двух школ в советской психологической науке, имеющий весомые заслуги в деле развития этой науки в течение длительного периода времени, в подытоживающей его идеи книге резюмирует свои размышления следующим признанием: «Итак, в психологии сложилась альтернатива: либо сохранить в качестве основной двучленную схему: воздействие объекта — изменение текущих состояний субъекта (или, что принципиально то же самое, схему S -> R), либо исходить из трехчленной схемы, включающей среднее звено («средний термин») — деятельность субъекта и соответственно ее условия, цели и средства, звено, которое опосредствует связи между ними»[115]. Как видим, для А. Н. Леонтьева выбирать можно тольковнутриреактивистской схематики — между формулой грубой и формулой усовершенствованной:

S → (деятельность с ее условиями, целями и средствами) → R

И это утверждается им несмотря на то, что ему же принадлежат многообразные исследования, содержательная направленность которых вовсе не реактивистская и по сути своей помогающая критике вещного редукционизма, как весьма опасного для человеческой личности[116]. Столь парадоксальное совмещение, казалось бы, несовместимых идей, надо полагать, объясняется тем, что сама категория деятельности получила какое–то своеобразное истолкование. В дальнейшем будет показано, что это и есть ее истолкование в качестве объективно–вещной активности (см. гл. 3).