Индивид–атом, отказывая миру вне себя взаимности с собою по целям и ценностям и низводя мир до совокупности средств, не перестает зависеть от этих последних, получаемых извне. Внутри себя он оказываетсянаедине со своими требованиями к миру.Он постоянно чего–то хочет, ожидает взять, жаждет от мира для себя, и эти хотения, ожидания и жажда приковывают его к миру как миру средств нанизшемуровне гораздо прочнее, нежели междусубъектная взаимность, от которой он гордо отвернулся, боясь потерять себя. Активные требования к миру, предъявляемые монологически–односторонне, оказываются внутренними порабощающими цепями, которые обрекают автономиста–своевольника быть всего лишь не–вольником у мира, над которым он вознес себя, быть рабом вещного бытия.

Прикованность атома–своецентриста к миру через требования к нему может иметь две формы осуществления:потребностно–гедонистическуюиценностно–аскетическую.Рассмотрим обе формы.

Когда индивид–атом удовлетворяется самозамыканием в сфереконечныхили даже непосредственных, имеющихся налицо и данных ему явлений бытия, тогда его требования к миру выступают какпотребности,нуждающиеся в удовлетворении через посредство ненасытного потребления, расходования, затрачивания средств. Темное пламя прожигательства поглощает все новые и новые порции средств, но нет конца его аппетиту. Да и не может быть им конца, ибо потребности воспроизводятся расширенно. Так конечное бытие (как сфера самозамыкания) превращается в дурную бесконечность утилитарного потребления и преследования корыстных «интересов». Эти–то потребности и «интересы» как раз и служат точками безнадежного «приклеивания» индивида–гедониста к механизму социальной регуляции и манипулирования, точками приложения сил господствующей отчужденной системы. «…Поскольку меня определяют и насилуют мои собственные потребности, насилие надо мной совершает не нечто чуждое, а лишь моя собственная природа, являющаяся совокупностью потребностей и влечений (иначе говоря, мойинтерес,выступающий во всеобщей рефлектированной форме…)»[555]. Будучи послушным своим собственным, «нутряным» для него влечениям и потребностям, потребностям своей «натуры», индивид–атом тем самым делается в такой же мере послушным и скрытому за ними принудительному диктату механизма манипуляции его волей. Чем сильнее он утверждает себя в качестве субъекта потребностей и интересов, тем прилипчивее становится к подкупающим средствам заманивания внутрь механизма контроля над ним, тем продажнее… Не пожелавший ничему и никому ценностно служить в качестве субъекта, атом–своецентрист обрекает себя быть всего лишь подкупленной служебной вещью, движимой «приманками» марионеткой.

Когда же индивид–атом предпочитает самоутверждаться лишь вбесконечныхсодержаниях, тогда онпо сути дела ту же самуюпозицию претворяет внешне противоположным способом (промежуточные, смешанные варианты здесь не рассматриваются): утилитарные потребности сводятся к предельному минимуму, даже подавляются — ради над–утилитарных ориентаций. На место соображений гедонистического самоуслаждения и формально–рассудочных абстрактов от него, «законсервированных» расчетом на отдельную полезность, приходит гораздо более суровая распорядительность, которая не только наслаждения приносит в жертву пользе, а и все виды пользы — все «конечные» соблазны — в жертву самоутверждению посредством ценностей, посредством их своецентричного присвоения. На место неотступной потребительской жадности и прилипчивости к предметам потребностей, к пестроте внешних условий, на место натуралистически–языческой «наполненности» существования капризной игрой страстей приходит дисциплинированно–холодное возвышение над всеми подобными стихиями. Такой индивид–атом готов спокойно пойти на сокрушительное поражение в области обыденных удобств и интересов, на подавление всего круга привычных стереотипов поведения, на крутую ломку устоявшегося образа жизни — готов ввергнуть себя в горнило жестокого аскетизма и претерпеть немалые страдания, лишь бы только возвысить себя и увековечить посредством над–эмпирических достояний и непреходящих значений. То, к чему индивид–атом склонялся, стихийно влекомый гедонистически–утилитаристскими путами наличной эмпирии, теперь впервые избирается им самим уже не слепо, не по подсказке страстных потребностей, а во всей оголенной и окончательной категоричности:предпочтение своего бытия,предпочтениесебя самого —бытию всего остального мира, всей Вселенной. «В крайнем случае пусть погибнет весь мир, но зато я сам пребуду!» — таков его кардинальнейший выбор–решение в слагании им своей судьбы.

Формально здесь, казалось бы, лишь выполняетсянебессубъектность ценностей·,они направляют и ведут к ценнейшему, к неизмеримо дорогому — к живой субъектной конкретике! Они не остаются отвлеченными и сущими сами по себе и для себя, но участвуют своими бесконечными содержаниями в созидании и утверждении субъектной жизни, питают и растят ее… Выполняется то, что ценности имеют всегда устремляющийвектор —ккому–то,ради кого–то, актуального или виртуального, во имя чье–то, иначе говоря, — векторадресованности.Но по сути дела именно самоустремленная ценностная адресованность здесь и отрицается. Ибо адресат — это тотДругой,тот близкий (хотя бы один!), кому обращена вся жизнь ценностно–устремленного субъекта ичерезобращенность к кому она обретает, как бы сквозь него, свою адресованность всей беспредельности, всей диалектике… Напротив, индивид–атом, предпочевший себя миру, тем самым подставляетсебя же самогоналичного —вместоДругого,вместокого бы то ни было из других. Вектор адресованности возвращается вспять — в исходную точку, в точку самозамыкания и сосредоточения в себе таком, каким индивид был дан самому себе и каким имелся для себя налицо как актуализованный. Тем самым обращенность жизни человека к вечной встрече с действительностью, всегда таящей в себе неисчерпаемый исток его обновления и могущей питать своими дарами его безграничное становление, подменяется дурной бесконечностью повторения им самого себя как «мировой константы», возвратом к скучной самотождественности. Занятый охранением в неизменности своего замкнутого «ядра», индивид–атом лишает себя встречи не только с великойдругойдействительностью, а и с виртуальными слоями непробужденного своего собственного бытия. Поэтому он на самом деле вовсе и не приобщается к ценностям, каковы они сами по себе объективно могли бы быть раскрыты — к ним раскрытому субъекту, — но всего лишьприсвояетсебе то, что остается от них при присвоении, — их мертвые тени, их проекции внутрь своего «ядра», их формальные титулы… Ценности живы и конкретны только как междусубъектные, как адресующие субъекта к другим и роднящие его с ними. Индивидное же их присвоение и заключение в самоизолировавшийся атом убивает их. Верным признаком их умервщления служит их релятивизация и плюрализация.

В своем имманентном, неизвращенном содержании ценность несет в себе приятие иутверждениесубъектоммира другихкак безусловно предпочтенного себе. Она есть способ на деле и в помышлениях бесконечно уважать бесконечно многих других, все их незавершимое единство многообразия, их гармоническую многоликость. Коротко говоря, ценность естьмиро–утверждение,есть утверждение беспредельной объективной диалектики Вселенной человеком. Именно этим ценности распахивают человеку настежь многомерное пространство устремленного творчества. Присвоение же ценностей в качестве своих собственных достояний индивидом–атомом извращает их суть тем, что превращает их из способовмиро–утверждения в способсамо–утверждения, себя–утверждения. Это присвоение уподобляет ценности — потребностям, придает бесконечным, ценностным содержаниям оконеченную и своецентричную,потребностно–подобную форму.Оно естьприсвоение неприсвоимого.Оно подменяет гармоническое преодоление границ человеческих возможностей — т. е. устремленное превозможение пределов креативного горизонта — односторонней экспансией индивида–присвоителя в мир, наступательным передвиганием границ своего господства, направленным на активное покорение мира и на своемерное, корыстно–вампирское развитиесебя за счет мира.Таковалогика самоутверждения[556],логика ценностного мироотрицания; эта логика всегда приковывает гордящегося собой индивида к его окружению цепями наихудшей негативной зависимости — как хищника к его жертве.

Самоутверждение индивида, предпочевшего себя остальному миру, может быть по своему внешнему осуществлениюдвояким.Во–первых, оно может выражаться в направленности напреобладаниенад другими, в распространении своего влияния на других, в экспансивном накладывании своего мерила и навязывании своей воли, в неостановимой страсти кпревосходствунад миром других, к победе над чем бы то ни было и кем бы то ни было мешающим преобладанию и превосходству, победе любыми средствами. Это — активно–агрессивная форма самоутверждения. Следующий ей индивид–атом всякий раз бывает вынужден опосредствовать свое собственное утверждение каким–то более или менее широким социально–коллективным содержанием, лишь будучи активным представителем и персонификатором которого он получает возможность воздвигнуть себя самого над другими — «ради их же благополучия и счастья»! Однако механизмы социального опосредствования его вождистской роли, — подчас достаточно громоздкие и сложные — предполагают совсем иной,замкнуто–органическийтип социальных связей между прочими индивидами[557].

Во–вторых, то же самое самоутверждение может выражать себя в более «цивилизованно–демократических» формах — через договор–компромисс, черезсделкумежду многими безразличными друг другу, замкнуто–атомистическими позициями, через связи–соглашения. Согласно таким соглашениям каждый индивид имеет право быть и чувствовать себя деспотическим «владыкой мира», но только внутри своих «частновладельческих» границ. Каждый волен либо не иметь никаких ценностей, либо сколь угодно великие ценности присвоить себе на свой частный, прихотливый манер и сделать с ними все, что ему угодно — до этого никому нет никакого дела, как бы губительно это ни должно было бы сказаться на чьей бы то ни было судьбе. Даже фактическое совпадение ценностных ориентаций у разных индивидов нисколько не сближает их, не выводит их из той аксиологической самоизоляции, где каждый сам себе и Магомет, и Лютер, и Наполеон. Это и естьбезразличный плюрализм.

Атмосферу плюрализма иногда из–за неискушенности принимают, а иногда и намеренно выдают за истинное претворениемножественностии неущербного своеобразия индивидуально–личностных миров, за претворение многосубъектности. Эту атмосферу восхваляют как царство терпимости, «толерантности». Однако на самом деле плюралистская терпимость есть всего лишьвынужденноеневмешательство вчужие и чуждыедела других (остающееся вынужденным, даже если оно усвоено и перешло в прочную привычку вежливости), всего лишь договорное непосягательство и формально–дипломатичная сдержанность, за которой всегда хранится внутреннее неприятие. Эта терпимость есть лишь отрегулированная и скованная, как бы замороженнаяне–терпимость.В ней нет ни грана истинного,приемлющего терпения,рождающегося из внутренней несвоемернойучастливости,из полноты со–причастности субъекта судьбам других и онтологической сущностной взаимности, из внутреннего уважения и ценительства к неповторимо своеобразным, сложно–противоречивым путям других… Плюрализм — это вынужденная множественность безучастных, ценностно–разъединившихся и окруживших каждый сам себя аксиологической пустыней, это — сборище тех, кто предпочел всему миру каждый себя. Что же касается действительной, междусубъектной терпеливости друг ко другу, то она начинается лишь по ту сторону этой пустыни, ибо она может возникать и вырастать не из вынужденной множественности безразличных атомов, а из гармонического единствамногообразия,из аксиологического взаимоединения ценностноотносительныхличностных устремлений в ихабсолютном[558]предыстоке и итоге итогов — в беспредельной объективной диалектике.

Если что–то мировоззренчески и соединяет вместе безразличных друг другу плюралистов, так это отрицание каждым из них внутреннего взаимного единения инигилизм к абсолютномув диалектике. Для них относительноетолько относительно,так что вся действительность претерпеваетрелятивистский распад.Для них каждый сам себе абсолют. Отсюда — свойственная самозамкнутым индивидам–атомам безудержная, не знающая никаких сдерживающих берегов и никакой объективной ответственностирелятивизация ценностей,оправдываемая псевдодемократическим лозунгом: «Каждыйпо–своемуправ!» Эта релятивизация тем более опасна, когда маскируется под «полифонизм».

Следует строго различать следующие три реальных явления и три соответствующих им понятия: во–первых, безразличный, замкнуто–атомистическийплюрализм,во–вторых, связи вынужденной и преходящей, разомкнутой атомизации между индивидами, находящимися на перепутьях и в состояниипоиска;в–третьих,гармоническиесвязи, которые одни только и заслуживают именования полифонических. Прежде всего надо со всею категоричностью развести и противопоставить, с одной стороны, плюрализм, который есть по сути и духу своему сила разрушительная для диалектически тонкой и высокой гармоничности, т. е. силадисгармонизации,и собственно полифонические междусубъектные взаимоединения, проникнутые живой, непрерывно усложняющейся и утончающейсягармонизацией,простирающей свое ненавязчивое влияние все дальше на мало конструктивные и даже на деструктивные элементы. Как бы ни прикидывался полифоничным безразличный плюрализм, под всеми его благообразными масками таится волчий закон ледяной безучастности, аксиологический релятивизм и мироотвержение. Восхваляемая им множественность неизлечимо больна разобщающей социальнойэнтропийностью,хаотизацией, так что разнонаправленные антагонистичные атомы поддаются управлению лишь механизмами отчужденной слепой стихии типа закона стоимости:РынкомиМодою(если брать их в самом широком и охватывающем смысле). Последние же налагают свои детерминирующие и деспотически навязчивые влияния на каждого лишь у него за спиной, за гранью сознательной выбирающей воли, подспудно или гипнотически — через массовые влечения, поветрия, психозы и т. п. Напротив, гармонические связи между множеством субъектов рождаются из столь глубокой и терпеливой участливости и самоотверженного служения каждого общему благу, что на них нельзя набросить и тени чего–то, подобного антагонированию, «частному» своеволию и т. п. Устремленность каждого здесь исходит из безусловно чтимых абсолютных начал глубинной онтологической сопричастности и сущностной взаимности, а равно — и перспектив единения и взаимопроникновения своеобразных судеб.

Наряду с этим следует видеть неприменимость понятия полифонических отношений в строгом значении также и к разомкнутому атомизму. Последний, правда, тяготеет к гармонии, всячески тянется к ней и ищет ее, но все же тем и отличается, что еще не вступил внутрь ее собственной атмосферы, не обрел ее собственных путей, не приобщился к ее имманентной логике. Конечно, разомкнутому атомизму, проникнутому духом поиска, отнюдь не свойственен нигилизм, направленный против гармонизации или вносящий в нее порчу хаотизирующего своеволия; напротив, он постоянно ведет трудную работу, ведущую к гармонии, подготовляющую к ней, приближающую ее грядущее торжество. Однако чтобы перейти от мучительных поисков гармонического света внутрь сферы этого света и начать там новую созидательную жизнь, всецело отданную служению ему, атомизм должен предварительно превозмочь самого себя и перестать быть атомизмом вообще.

Совершенно особенную проблему составляет ничем не заменимое, поистине уникальное значение гармонических систем связей как единственно способных не оставатьсявне и нарядус инородными себе — органическими и атомистическими — общностями, не отталкивать их от себя, но в самой действительностивмещать каждую из них внутрь себя,находить для каждой место и предоставлять конструктивную роль опыту каждой, в том числе и весьма негативному, как опыту, все–таки указывающему своими антиномиями на выход за свои границы — к гармонии. Эта удивительная способность вмещения и приятия, способность нисхождения к низшему без утраты своих собственных высоких качеств делает также возможным и истинноепониманиевсех иных общностей, иных связей, дает ключ к подлинному проникновению в них. Только диалектически–гармонический подход оказывается принципиально выше обычной альтернативы: либо принести свое качество в жертву другому и, уподобляясь ему, полностью «заразиться» им, либо заранее подчинить предмет понимания своим условиям, «заразить» его своей собственной парадигмой и тем самым насильственно уподобить себе, после чего он делается достаточно легко «понятным»… Перед гармоническим подходом не возникает необходимость выбирать между своемерным преобладанием и покорностью чужой мере, между активностью присвоения и пассивностью присвоенности, между побеждающим ассимиляторством и терпящей поражение ассимилированностью. К конечному торжеству своему он приходит иначе — через предоставление по возможности каждому особенному, своеобразному опыту, со всей его негативностью, самому развернуть свои антиномичные антитезы и все–таки придти к самоисчерпанию, к самостоятельному снятию своей ограниченности,к преодолению самого себя, как дисгармоничного.Но насколько далеко в отягченно–трудные случаи простирается способность вмещения — это вопрос сугубо конкретный, вопрос внутренней мощи гармонической системы.

К сожалению, некоторые авторы, пишущие о полифонических отношениях, склонны смешивать эти отношения с атомистическими связями, подчас даже с замкнуто–безразличными, т. е. с плюрализмом. Как уже было отмечено выше[559], известнейший теоретик полифонизма Μ. М. Бахтин дал такое истолкование «многоголосья» и многоплановости в романах Ф. М. Достоевского, которое доводит их, увы, до плюрализации. Будучи вполне прав, настаивая на чрезвычайно важной, принципиальнонезавершимой самостоятельностисубъектных «голосов» и планов повествования, а также неподчинимости их друг другу, на логической непоглотимости, «неснимаемости» их друг в друге, автор «Проблем поэтики» — вопреки своей же тенденции к «интерсубъективности» (всякой идеи), т. е. к междусубъектности, — лишает «голоса» внутренней, потенциальноабсолютнойсо–причастности в высшем неслиянном единении. Это единение раскалывается и утрачивается, а вместо него самодовлеющим и даже абсолютным характером наделяются каждый из индивидуально–личностных центров. Кроме того, признаваемые неисчерпаемыми и незавершимыми личностные субъектные миры лишаются в концепции этого автора того вектора самоустремленногостановления,который мог бы размыкать их навстречу беспредельности, а поэтому лишаются диалектического самопреобразования и самообновления. Поэтому субъектные миры обретают своецентричное, самозамкнутое существование, и они изображаются построенными и организованными не вокруг бесконечных векторов ценностных устремлений, а вокруг своих собственных ядер–точек. А это и означает атомизацию и плюрализацию.

Такое истолкование полифонизма М. М. Бахтиным дало повод увидеть у него концептуализированноеравноправиемежду любыми ценностями в духе релятивизма — равноправие истины и заблуждения, добра и зла, красоты и безобразия, вообще утрату абсолютных аксиологических координат. 3. М. Какабадзе справедливо не приемлет подобное релятивистское «равноправие». Но отвергая его, он отвергает также и вообще полифоническое видение как неоправданное ничем, кроме разве экстраординарных кризисных ситуаций, при которых люди впадают в «ненормально–болезненное состояние». Нормальным и вполне здоровым 3. М. Какабадзе предлагает считать только одно недвусмысленно «гомофоническое видение», т. е. четко односторонний авторский монологизм, проводимый без всяких уступок и уловок. Что же касается столь нужного каждому человеку всегда и везде умения «выслушать до конца все позиции и быть готовым принять и одобрить долю правды и добра в них»[560], то признание этого умения низводится до явновне–концептуальной оговорки, нисколько не ослабляющей категорического низведения и изгнания полифонизма из области ориентаций достойно–нормальных, а тем более — целительно–спасительных для человеческого духа…

Почему же так случилось, что полифонический подход оказался преданным остракизму? Не потому ли, что было некритически принято ложное плюрализирующее и релятивистское истолкование полифонизма? И что были подвергнуты смешению понятия, которые надо было бы предельно резко расторгнуть и противопоставить?

Не менее печально то, чтонепреходящеехудожественно–мировоззренческое и общефилософское значение наследия Ф. М. Достоевского и его реально выполненного полифонизма оказалось у 3. М. Какабадзе сведено к заведомопреходящим,локальным ситуациям, к состоянию кризисному и «болезненно–ненормальному», лишь выразителем которого и предстал великий художник–мыслитель. По сути дела, Ф. М. Достоевский таким способом перетолковывается в глашатая растерянных и ищущих пути людей, находящихсяна перепутье.Если же применить анализируемую здесь типологию социальных связей, то получится, будто он есть не кто иной, как идеолог разомкнутого атомизма и бытия в искании на подступах к пути… Выходит даже так, что именно эта его собственная позиция — на перепутье — и сделала его полифонистом. Однако на самом деле очень многие художники и не–художники в России и за ее пределами бывали в не меньшей степени возвестителями духа искания[561]и бытия на перепутье, но это, увы, не привело их к последовательному полифонизму, т. е., видимо, оказалосьнедостаточнымдля такого поворота. Сам же Ф. М. Достоевский, хотя и уделил достаточно щедрое внимание именно такому типу человеческого мироотношения, тем не менее имеет гораздо более интимно–близких себе самому героев в своих произведениях отнюдь не в этом типе. Изображал он поистине изнутри их личностных миров типологически очень разных индивидуумов, но ни одна из компонент его богатого спектра, включающего в себя также и крайне мрачные тона, сама по себе не предопределяет полифонизма какуниверсальнопримененного подходако всем типам.Такой подход родился у него не из предметов изображения вопреки его позиции, а из его собственной, специфической, продуманно выбранной и систематически выполненнойгармоническойпозиции, взрастившей в нем невиданную дотоле способность вникновения в сокровенное у людей и вмещения чрезвычайно разнородных, часто противоборствующих между собой мироотношений. В этом все дело. Что же касается атомизма вообще и плюрализма в частности, то Ф. М. Достоевский никоим образом не есть их выразитель или идеолог, и надо бы положить конец неоправданному приписыванию ему такой роли.

Гармонически–полифонический подход в его истинном облике, очищенном от плюрализации и релятивизации, не имеет ни малейшего подобия или созвучия с безразличным уравниванием ценностей и анти–ценностей, с нигилизмом к абсолютному их содержанию, к объективно–диалектическому их первоистоку. Пафос этого подхода совсем иной: не внешнее, безучастное соприкосновение (хотя формально диалоговидное) внутренне самозамкнутых, разобщенных позиций, а, напротив, ориентированное ценностно–абсолютным, беспредельно–диалектическим содержанием глубинное общение и взаимная со–причастность. Короче говоря, это — междусубъектность.

Последнее, что надо сказать о замкнутом атомизме, или безразличном плюрализме, касается одного из самых дерзких его притязаний — быть творческой жизненной позицией, причем по преимуществу и даже исключительно творческой во всем. Творчество заманчиво, творчество увлекательно, экзотично, авантюрно; творчество престижно, блистательно, взрывчато, ему все возможно и все можно; оно ни перед чем не склоняется почтительно и благоговейно — в противоположность духу бережности к традициям, к наследию, к логике благодарного преемства. Через что угодно оно смеет переступить, ибо оно безумно, безнормно, а в смысле присвоенного права начинать с себя и только с себя — безначально, или, что то же самое, беспринципно. Таково обывательски заразительное, увы, расхожее представление о творчестве, которое, однако, на деле выражает лишь плюралистскийкульт «оригинальности»[562].Чем сильнее оно пропитано самоутверждением, самоудовлетворением, самопроецированием на мир и нарциссизмом, тем в большей степени оно есть мерзость переддиалектикойтворчества — диалектикой преемственного творчества и творческого преемства.

Каково бы ни было это представление, все же прежде всего следует разобраться в том, как обстоит дело в самой действительности. Возможно ли подлинное творчество на почве плюрализма? Не отрекается ли каждый из самозамкнутых атомов, каждый из плюралистов–своецентристов от беспредельного объективного первоистока всякой возможной креативности? Не отлучает ли сам себя от всех даров диалектики и не обрекает ли себя тем самым нанеспособностьк творчеству, несмотря на всю свою претенциозность? Отвечая на эти вопросы, следует, однако, принять во внимание еще и то, что даже самая злокачественная и далеко заходящая атомизация, как правило, захватывает вовсе не всю многослойную и многомерную конкретность человеческого бытия, а лишь те его аспекты, которые втянуты в атомистические отношения. Даже при максимальном преобладании атомизма последний обычно еще не успевает окончательно пресечь инородные связи. А главное, в человеческом бытии остается все еще не загубленное нигилистической волей атома, подспудное богатство виртуальных достояний, непробужденных возможностей, энергий. В нем еще не иссякла, еще не погасла глубинно–сокрытая Искра творчества…. Другое дело, как именно индивид продолжает распоряжаться всем этим, оставаясь на позиции своецентризма. Ясно одно, что, как правило, человеку длительное времявсе еще есть что портитьв самом себе, превращая возможности со–творчества в плюралистскую погоню за лже–оригинальностью, за суетной объектно–вещной новизной.

Когда в житейском обиходе (а порой, увы, и не только в житейском) позволяют себе, не слишком утруждаясь, судить о творчестве по признаку внешне–эмпирической «непохожести», то делают уступку далеко не безобидной тенденции. Когда внешне фиксируемая, поверхностно данная,объектно–вещная новизнапринимается за достаточный и единственныйпоказательтворчества и измеритель его «степени», тогда за этим тревожным симптомом может стоять не только «дань» плюралистскому представлению, а еще и практически–реальная искаженность креативных потенций людей, их направленности, их мотивации. Так вместо ориентации на внутреннюю многомерную глубину содержания может прийти уродливая ориентация, сбившаяся на получение внешне очевидных, максимально броских и эффектно–впечатляющих признаков тойнегативной новизны(«отличия от»), которая обладает«патентуемостью»на Рынке конкурирующих самоутверждающихся атомов–плюралистов. Такая негативная новизна, под которой одинаково может скрываться и зияющая пустота, и действительное открытие, — новизна, взятая в ее отчужденности от живого смысла — ценится на Рынке плюрализма как средство самоутверждения для ее собственника–хозяина, как экономический, психологический или идеологический«товар»в связях–сделках, как вооружение в конкуренции антагонистов. Она–то и получает ярлык «оригинальности».

Переориентация на такую плюралистски–рыночную, взращиваемую в качестве конкурентного оружия для самоутверждения атомов, негативную псевдо–оригинальность наносит непоправимый, тяжелейший урон всему человеческому развитию и деформирует всю структуру субъектно–личностного мира. Действительное, глубинно оправданное и безыскусное, ненарочитое своеобразие совершенно теряется в хаосе способов выгодной «самоподачи», выигрышного «самовыставления», деланного саморекламирования. Хуже того, даже бывшая живая и настоящая, предметно–содержательная креативность в атмосфере плюрализма переключается на служениепогоне за псевдооригинальностью,а поэтому неизбежно вырождается в добывательство и изобретательство внешних, требуемых спросом формальных результатов. Творчество постепенно мельчает и выхолащивается до жадного оригинальничания, до служения продуктивности на уровне объектно–вещной активности.

Если креативные сущностные силы субъекта — вместо приятия с их помощью самих проблемных задач — подчиняются желаниюне истинного, но своего,не поиску справедливо–верного решения, а собственной корысти или выгоде своецентриста–атома, то у этих сил отнимается возможность жить в атмосфере объективности и двигаться в ненарушенной логике предметных задач. Эти силы вынуждены заниматься вместо всего этого негативной псевдозадачей — найти для самоутверждающегося атомауклонение от «не–оригинального»в нечто«оригинальное».Такая псевдозадача ведет не к погружению вглубь содержания, безотносительно к «частновладельческим интересам», а к непрерывно соотносимому с этими интересами скольжению от одного уклонения к другому, от одной негативной новизны к другой, каждая из которых обречена немедленно устареть. Гонимое ненасытной жаждой «оригинальности», это движение становится все более торопливым, все более суетным, все более бессодержательным. Бессильное рождать что–то все более и более «небывалое», все напряженнее подхлестываемое, оно постепенно теряет способность бежать все дальше и дальше прочь от непрерывно бракуемого «былого». Изнемогая под давлением необходимости негативно уклоняться от самого себя, оно, наконец,переходит в круговоротквазиповторений уже пройденных вариантов и нюансов. Оно как бы замыкается в бешенно вращающемся «беличьем колесе», где чем быстрее совершаются перемены ради перемен, тем скорее возвращаются окарикатуренные ситуации позапрошлого состояния. Так это движение все больше делается пространственным и все меньше — временным…

Тогда как замкнуто–органический тип, как мы видели выше, всяческое новообретение старался вкладывать в законсервированную традицию и даже живыми начинаниями новаторства лишь укреплять массивно–цельную силу инерции, тип атомиста–плюралиста, наоборот, из самого постоянного повторения или квазиповторения ограниченного набора вариантов изготовляет себе сферу для погони за ускользающей фикцией абсолютно негативной инновации. Тот был откровенно антикреативен и был настроен «закрыть» творческие устремления всей тяжестью омертвленного традиционализма; этот же, наоборот, превозносит безнормную и безмерную креативность в своем культе «оригинальности». Однакотакое,плюралистское превознесение креативности губит ее не меньше, нежели вражда: губит опустошением «изнутри».

Подобно тому как замкнуто–органический механизм стандартизации и унификации на самом деле включал в себя, пусть ограниченный, вариативный разброс индивидуализаций, так и атомистски–плюралистское хаотическое разбегание каждого прочь от каждого, в свое собственное псевдооригинальное самоутверждение, имеет под собой объединяющий и детерминирующий всю эту кажущуюся независимой и свободной беготню индивидуальных атомов единый механизм регуляции. Именно предпочтение и утверждение каждым атомом себя, именно своецентризм и аксиологический нигилизм к остальному миру приковывает каждого «самому себе оригинала» к этому социальному механизму, подчиняя властному диктату своих ритмов, своих мощных, повторяющихся волн. Векторы, казалось бы, предельно своевольных и анархичных гордецов, утверждающих себя посредством присвоения себе бесконечных, псевдо–ценностных способов самовозвышения, а равно и векторы бунтующего своеволия нигилистов — разрушителей каких бы то ни было положительных ценностей — все оказывается не более чем выражением циклических общих поветрий, увлечений, психозов. Плюралистам–гордецам только и остается судорожно бороться каждому за свое собственное, все–таки якобы «неповторимое» местовнутридействия этого всезахватывающего механизма, пронизывающего все области общественной жизни. Этот механизм регуляции поведения атомов–плюралистов и есть не что иное, какМода.Ритмические же чередования и циклические повторения способов «оригинальничать» суть закономерные принудительныеволны Моды.

Поскольку даже все отрицания этих волн, все и всякие плюралистски–анархистские бунты тоже включаются в социальную регуляцию этого типа, в конце концов борьба за свою «оригинальную» неповторимость приобретает хорошо налаженную и всем привычную, унифицированную форму тотального соперничества среди плюралистов за то, чтобы в бешеной гонке по беличьему колесу псевдо–творческой суетыбыть самым модным,т. е. превосходить всех других по степени модности. Для этого приходится в привычках и в стиле поведения, в настроениях и в характере нормальных психологических установок, в избрании современнейших престижных идей, стилей мысли, в приятии культурных веяний и в оценке событий, очередных авторитетных имен, «звезд» и модерн–одежды — во всем одинаково приходится стараться «ловить» самое начало волны капризной Моды и бежать изо всех сил впереди нее[563]. И нет конца этой бессмысленной, выматывающей гонке во все более усложняющихся, все более калейдоскопических и беспощадных условиях, от которых спасение — только через катастрофически–радикальное самоотрицание и истинно революционное оставление позиции плюрализма, позиции замкнутого атомизма, столь характерной для буржуазного частнособственнического образа жизни и его пережитков.