Внутри самого последовательного, вполне ортодоксального реактивизма складывается и упрочивается представление о необходимом опосредствовании, о той системе опосредствующих звеньев между стимулом и реакцией, в которой воплощен весь прошлый «опыт», причем не только индивида, но даже и рода — накопленный и спрессованный «опыт» громадного множества былых связей типа «стимул -> реакция». До тех пор, пока эта система опосредствующих звеньев (сколь бы велика и сложна она ни была) истолковывается как строго подчиненная функциональному обслуживаниюкаждой новойситуации, т. е. наилучшему, наиболее адекватному приятиюнового,здесь и теперь действующего стимула, и наилучшейнынешнейреакции на него, — до тех пор реактивизм и его главная схема остаются непоколебленными. Они лишь усовершенствуются от того, что система опосредствующих звеньев наделяется относительной самостоятельностью в качестве представляющей весь запечатленный в ней онто–и филогенез индивида–организма («субъекта» реакций). Последний в своем нынешнем поведении оказывается лишь в гораздо более сложной, но зато и гораздоболее полной зависимостиот стимулов среды, оттребований извне,когда внутрь схемы включается эволюционнаяистория,в виде накопленного «опыта» прошлых связей:

S –> («опыт» всех прошлых связей типа S –> R) –> R

Здесь всякое локальное и сиюминутное требование среды, всякий актуально действующий стимул предстает как всего лишь малый фрагмент широчайшего — в пространстве и времени — и богатейшегоконтекстатребований–стимулов, уже вобранных в себя системой опосредствования или также еще могущих стать вобранными в нее в будущем. Это значит, что достаточно сложная система обретает способность принимать всякое единичное, может быть, и малозначительное требование от среды — контролирующим и корректирующим его значимостьвстречным(т. е.контр-)требованием, выражающиминтегральную зависимостьсистемы от огромного множества прошлых, а через экстраполяцию набудущее[135]—также еше и возможных грядущих требований среды. Тем самым опосредствующая система наделяется относительной независимостью от «частных» и «случайных» воздействий, защищаясь от их хаотизирующего влиянияизбирательнымк ним отношением, контр–требованиями к ним. И все это — ради наиболее глубокого и полногосамоподчинениястимулирующей среде.

Однако этот весьма тонкий и сложный порядок связей может стать жертвой вторжения такого фактора, из–за которого вся опосредствующая система «восстает» против своего функционально–служебного назначения. «Взбунтовавшись», она превращает свои встречные контр–требования к внешней среде в первичные, т. е. придает им статус исходных для себя. Она выходит из–под подчинения взрастившей ее внешней среды и свое поведение начинает основывать на независимом самостимулировании. На место РЕ–активности приходит автономная активность. Правда, в действительности такого рода «восстание» не может не иметь своих границ… Но в заинтересованных концептуальных построениях и в притязаниях своих такого рода «бунт» возносится до поистине вселенских масштабов. И тогда реактивизм рождает на свет своего антипода —анти–реактивизм,илиавто–активизм.

Свой инкубационный или внутриутробный период антиреактивизм проживает в форме редукционизмапотребностного.Ибо потребность, как понятие, взятое максимально строго. в узком его значении, само в себе несет вряд ли исправимую двусмысленность, делающую его удобным для вынашивания реактивизмом своего антипода. В самом деле, с одной стороны, потребность есть для его субъекта состояниевынужденности,принужденностиизвне,или, как говорится в принятой дефиниции, «состояние… выражающее зависимость от объективного содержания условии…»·[136]. Эта зависимость может порой становиться для субъекта явно отличной от него самого внутренней порабощающей его силой, внутренним насилием над ним: «…меня определяют и насилуют мои собственные потребности… моя собственная природа, являющаяся совокупностью потребностей и влечении (иначе говоря, мойинтерес)…»[137]. Но, с другой стороны, состояние потребности заключает в себе вместе с тем и противостояние зависимости от среды, более того — стремление поставить среду в зависимость от своего мерила, накладываемого на нее. В выше цитированном определении указано и на то, что потребность—«источник активности»[138]. Потребность выступает как навязывающая себя действительности, кактребованиек ней: она закрепляет и консервирует в ней то, что ее удовлетворяет, т. е. подходит под ее мерило, а если встречается нечто, не удовлетворяющее ее, то стремится «заменить его положением, соответствующим своей внутренней природе»[139]. Тут есть во что серьезно вдуматься: тенденция заменить действительность, какова она есть,другою —такою, какая себетребуется!

Именно этот второй смысл — требование, направленное изнутри вовне, отказывающееся от своего происхождения из действительности и притязающее на самообоснованность, на внутреннюю, автономную самодетерминацию, становится не только господствующим, а даже и единственным в концепциях, кладущих потребность во главу угла субъектного бытия. У Курта Левинавсяпсихическая жизнь индивида изображена как движимая «напряженными системами», стремящимися неудержимо к своему разрешению, к разрядке своей энергии. Гормическая[140]психология в лице Мак–Дугалла со всей резкостью отвергла формулу S -> R и вообще весь реактивизм, дабы утвердить первичность, или изначальную имманентность, внутреннихвитальных влечений,с неудержимой и импульсивной силой детерминирующих поведение субъекта. Эта психология противопоставила внешней телеологичности внутреннюю телеологичность, присущую гормической активности. Вместе с таким укоренением потребностей в сфере темных, не просто бессознательных, но и прямо чуждых свету сознания, принципиально подспудных «энергиях» совершается иррационализация и, так сказать,«витализация»этого понятия. При этомжизньделается предметом и жертвой чрезвычайного злоупотребления. Она перестает быть средоточием тех смыслов, которые издревле тесно соседствовали сИстиной,с культурно–историческимпутемвосхождения человечества, с субъектной свободой и с благодарным мирутворчеством.Всему этому «жизнь» начинает противопоставляться в качестве бессубъектной, «ночной» и непросветляемой стихии, готовой поглотить их в себе или низвести до чего–то неподлинного, функционального и производного от «глубинных» потребностей, таящихся в «преисподней» человеческой души[141]. Такого рода мотивы характерны в особенности для психоаналитических школ и концепций:сублимативных(в фрейдизме, неофрейдизме и т. п.), изощрившихся в низведении всего высокого и тонкого к слепо–темному и грубому как якобы первичному истоку или «разгадке» всех тайн творчества;компенсативистских,сводящих творчество к «компенсациям» и «сверх–компенсациям» неискоренимой неполноценности человека и к жажде своецентричного самоутверждения (А. Адлер и адлерианство); концепций бессубъектныхархетипов,где сводится к фатальному выражению глубинной кладовой бессознательных импульсов — к выражению «коллективного бессознательного» (К. Г. Юнг и юнгеанство). Так или иначе всякое проявление творчества ставится под подозрение и истолковывается как всего лишь обманчиво–превратная форма самообнаружения факторов«дна»человеческого субъектного мира. Креативность[142]растворяется в принципиально некреативных и даже анти–креативных стихиях.

Особое место занимает концепция отечественного психолога О. И. Табидзе — вполне рационалистическая и благодаря этому хорошо выявляющая скрытую логику всего потребностного редукционизма. Для этого автора потребность есть фундаментальный объяснительный принцип субъектной жизниза вычетомсферы извне вынужденного поведения и сферы собственно свободного выбора, т. е. принцип объяснения всей той и только той жизни, которая адекватно выражает «внутреннюю природу» человека как«живого существа».Структура этой внутренней природы иерархична, а «в основе всего этого лежит внутренний онтический ценностный центр живого существа». «Понятие потребности лишь в том случае приобретает самостоятельное значение в системе понятий науки, когда оно указывает на природу живого существа с его внутренним оптическим ценностным центром»[143]. Отсюда нетрудно увидеть то, что впоследствии окажется необычайно существенным для всей диалектики творчества:еслисубъект отождествляется, хотя бы по сущности его, при прочих второстепенных ограничениях, ссубъектом потребностей,или если, что почти то же самое, потребность возводится в центральныйобъяснительныйпринцип субъектного мира, то тем самым субъекту (и субъектному миру) придается по необходимости вполне определенная структура. Это — именнозамкнутаявнутри себя самой структура, организованная и сконцентрированная вокругцентра–точки(«оптического центра»). При этом неизбежно кажется, что никакой иной структуры (скажем, организованной не вокруг точки, а вокруг бесконечных векторов–устремленностей, т. е. разомкнутой вперед и вверх) и быть вообще не может… Образ субъекта с точкой–центром канонизируется как единственно допустимый — канонизируется просто потому, что потребность принята за объяснительный принцип. Более того, с той же силой необходимостився остальнаядействительность, остающаяся вне субъекта потребностей, низводится до сферы возможных предметов для внутренних, своих требований:средствих удовлетворения илиматериаладля наложения на него внутреннего «кодекса» субъекта и для его суда над миром. Другие же субъекты тем самым обращаются в некие фигуры, подлежащие оценке и суду над ними в одностороннем порядке как в принципе принадлежащиепериферии.Они все изначально лишены сущностной взаимности с субъектом потребностей и постольку десубъективированы во всем самом главном. Вне субъекта потребностей место остается только для объектов–средств — в этом суть дела!

Отступление от этого десубъективирующего отношения к другим возможно только вместе с ограничением сферы потребностей. Это мы и находим у О. И. Табидзе: на равных началах и заодно с извне вынужденным поведением за пределы потребностного мира выносится также и область свободного выбора. А это эквивалентно признаниювнутренней несвободы,неискоренимо присущей всякой потребностной детерминированности. Ибо происходит фатализация жизни субъекта не меньшая, нежели при наложении на нее принудительного поля влияний или управления извне. Достаточно положить в основу в конечном счете монополию детерминаций. идущих «от специфики внутренней природы», от требований центрального «нутра», в порядке слоев, во вне, так эти же детерминации оказываютсяредукционистскими —идущими тем самымснизу вверхи подчиняющими себе любой уровень сложности — одному первичному, самому примитивному и «донному». Ведь внутренний центр выступает как предшествующий любому обретению или созиданию, как более или менее «потребному»… «Этот центр возникает на самом низшем уровне жизни, но сохраняет свое значение и на всех последующих уровнях развития, определяя сущность индивида на сознательном психическом уровне… и на духовном социальном уровне »[144]. Так делается аналитически проясненным тот скрытый смысл, который может таиться вообще в истолковании всеймотивацииу субъекта, в особенности — творческой, какпроявленияболее глубокой сущности — потребностей[145].

Субъект, способный видеть и слышать других лишь сквозь свои потребности и с их «точки зрения», не может не быть в конечном счете слеп и глух к тому общению, которое предполагает развертывание нередуцируемых содержаний в их гармонической со–причастности и взаимности бытия. Поэтому, в противовес потребностному редукционизму, вызревает понимание радикально над–потребностного характера субъектной мотивации. Осторожно приближается к этому К. А. Абульханова–Славская, констатирующая: «…мотивация, по–видимому, соотносится не с потребностями как таковыми, а есть новый синтез системы основных жизненных отношений личности и системы объективных задач общественной жизни… Мотивация есть ценностно–динамическая сторона… становления, способ организации всех уровней деятельности»[146]. Категоричнее не–редукционистское понимание у В. М. Розина: «Не потребности, цели и намерения вызывают определенные акты деятельности и поведения, а вся жизнь человека в целом»[147], включающая в себя и такие ее содержания, которые не только не входят в состав потребностей, но и не актуализируются деятельностным процессом. Впрочем, в свое время К. Маркс ориентировал на принципиально не–редукционистской подход, когда утверждал фактически снятие потребностной детерминации для процесса созидания у человека–субъекта: последний «…в истинном смысле слова только тогда и производит, когда свободен от нее (физической потребности. —Г. Б.)»[148].

Чтобы последовательно преодолеть потребностный редукционизм, важно сделать само понятие потребности максимально строгим, не экстраполируемым на мотивацию и отказаться от его расширительного употребления на уровне духовно–культурного созидания.