Хотя проведенный в данной главе анализ имел дело преимущественно с тем, что обозначено в ее заглавии, вспомним еще раз совсем о другом — о нравственно–духовном смысле, вкладываемом в широко употребляемую формулу: «активная жизненная позиция»[348]. Этот смысл, одновременно здесь же и претворяемый, обязывает нас применительно к нашей теме ни в малейшей мере не уронить достоинство диалектики творчества, не снизить ее содержание, не редуцировать к каким–либо упрощающим, огрубляющим или подменяющим представлениям. Иначе говоря, этот смысл требует действенно защитить понимание творчества как процесса и как междусубъектного гармонического отношения от губительной для него подмены понятиями низшего уровня, натуралистического или объектно–вещного — тем более защитить, если последние носят название «активность»! Ведь указанный смысл ведет и зовет отнюдь не вниз, не к аннигиляции собственно творчества, а к возвышению жизненной позиции, к тому, чтобы она обрела не только ближнюю направленность, а и неограниченную устремленность — чтобы она сама стала творческой.

А теперь вернемся к подытожению уроков из анализа.

1.  Недопустимо подводить творчество (в самой его дефиниции) под притязающее быть для него родовым универсализованное и расширенное понятие «активность вообще». Над творчеством как собственно философской категорией не должно быть никакого более высокого «рода», ибо оно внутри своего собственного особенного специфически–всеобщего смысла, т. е. в своем роде — предельно. В противном случае, т. е. при всяком ином подходе, снижающем творчество с его категориальной высоты до чего–то относительно частного, до какой–то разновидности или модификации НЕ–творчества, неизбежны уступки неприятию этой категории в самом бытии — неприятию или отрицанию конкретной, действительной, неисчерпаемой креативности. Такое отрицание вовсе не обязательно формулируется как намерение, ибо достаточно того, что оно заложено в методологическом аппарате.

2.  Вполне свободное от всякой метафоричности научное понятие активности — это активность натуралистическая, относящаяся к заведомо ограниченному уровню или сфере бытия — к взаимодействию между объектами–вещами. Как относительное преобладание вещи над вещью или объектной системы над другой такой же системой, эта активность не терпит никаких экстраполяций, никакого перенесения его на другие уровни, а тем более — возведения в философскую универсалию. С этим понятием мы остаемся внутри горизонта веществ, физических энергий и информаций. «Померить» творчество этой активностью столь же немыслимо, как немыслимо измерить фугу в децибелах или поэму — в битах.

3.  Объектно–вещная активность, напротив, есть дело субъекта. Она, несомненно, входит в состав многомерного деятельностного процесса жизни субъекта, вообще говоря, как всего лишь одна из многих его компонент, как сугубо подчиненный вектор этого процесса. Взятая на своем надлежащем месте и в своих границах, без их нарушения, эта активность не составляет великой проблемы. Она нужна человеку в качестве технического минимума его внешней, явно опредмечиваемой жизни, будучи повсюду необходима и нигде недостаточна. Только непомерная ее гиперболизация делает ее грозной проблемой для всей судьбы человека в нынешней экологической ситуации, а через нее — перед лицом всей беспредельной объективной диалектики. Весь пафос проведенной здесь критики направлен вовсе не против самой по себе этой активности, но исключительно против ее чудовищной гиперболизации и возведения в мировоззренческий принцип, в «парадигму», в «сверхкатегорию» и т. п. За радикальным выбором между такой гиперболизацией и ее преодолением стоит еще более глубокий выбор между человеческим своецентризмом — т. е. гео–и антропоцентризмом — и свободной от него гармонией с объективной диалектикой, включая и ценностные измерения.

4.  Если предположить, что объектно–вещная активность возвращена на подобающее ей низшее, подчиненное место внутри многоуровневого деятельностного процесса, тогда как творчеству, наоборот, в ней по–справедливости предоставлено главенствовать над всеми уровнями, то вряд ли кому–нибудь пришло бы в голову истолковывать творчество через внешнюю, центробежную продуктивность или редуцировать его к ней. Но когда объектно–вещная активность узурпирует себе верховное, центральное положение и господство, тогда воцаряется та атмосфера, в которой от креативности остаются только ее похищенные фрагменты, осколки разбитой и погубленной гармонии, обращенные отныне в функционально–прикладное средство, в вооружение и оснащение воинствующего присвоителя, в изобретательность на службе «дракона»[349].

5.  Фактически происходившая и происходящая гиперболизация объектно–вещной активности ставит перед нами очередную проблему: дать этому конкретно–историческое объяснение. Такое объяснение мы находим в Марксовой концепции овещнения (к рассмотрению которой и предстоит перейти в следующей, IV главе). А поскольку указанная гиперболизация есть вместе с тем сильнейший фактор, ответственный за дезориентацию и непонимание творчества, постольку социально–историческая критика его корней как раз и явится способом расчистки атмосферы для понимания творчества, путем к его диалектике.