Редукционизм нередко возникает вовсе не из какой–то зловредной субъективной установки все сложное упрощать, высокое снижать, тонкое огрублять, а просто из–за относительной ограниченности познавательных способностей, сил и средств — из–за их бедности сравнительно с богатством и сложностью предмета. Вместо того, чтобы взяться терпеливо восходить самим до тех пор, пока не будет достигнута высота сложности предмета и пока не состоится адекватная встреча с ним, — предпочитают противоположный способ — низводить предмет с высоты недоступности на свой собственный уровень, каков он был и есть. Предпочитают иметь дело хотя бы лишь с обломками предмета, но зато на своем привычном месте, в своем прежнем горизонте, в сфере действия своих готовых мерил. При решении задач–заданий заведомо вторичных и прикладных это бывает просто–напросто экономно… Но в задачах первичных, беспрецедентных такой способ действий, такая методологическая ориентация разрушительны для конкретности предмета. Отсюда и вся нарастающая шаг за шагом в наше время критика редукционизма. Вспомним еще раз Марксово методологическое требование адекватности уровня высоты у субъекта — уровню предмета: «…совершенно неверно применять более низкую сферу как мерило для более высокой сферы; в этом случае разумные в данных пределах законы (низшей сферы — Г. Б.) искажаются и превращаются в карикатуру, так как им произвольно придается значение законов не этой определенной области, а другой, более высокой. Это все равно, как если бы я хотел заставить великана поселиться в доме пигмея»[161]. Творчество как раз и есть тот великан, который достоин, чтобы его адекватно встречали на его великанском уровне, а не навязывали ему более или менее пигмейские ограничения. Прежде всего, для этого надо радикально отказаться от редукции бытия к объектно–вещному, следовательно, предмета — к объекту–вещи. Ведь даже в такой специальной области, какою является не столь уж многомерная экономическая сфера, предмет (например, товар), согласно К. Марксу, есть нечто более богатое, более многостороннее и конкретное, нежели объект–вещь, ибо у него есть еще и не–вещная — стоимостная предметность[162]. Тем более недопустимо сведение к вещности процесса творчества.

Но это — всего лишь минимальнейшее условие. Если верно, что только подобное постигается подобным и что вся мудрость постижения заключается в устремлении навстречу предмету и самоуподоблении ему, то что это означает применительно к творчеству? Редукционизм всегда пытался познать движение с точки зрения или с «позиции» покоя, но только движением постигается движение, его действительная логика. Нельзя понять развитие с позиции не–развития, нельзя понять становление с точки зрения ставшего бытия. Но в еще гораздо более серьезной степени верно то, что творчество может вступить в адекватную ему самому встречу лишь с родственным ему бытием, а поэтому раскрыться постижению исключительно и только для ТОЖЕ творчества. Это меняет — сравнительно даже с предельно ослабленным и уступчивым редукционизмом — весь подход к творчеству, всю общую ситуацию. Ведь отныне познавательное отношение выступает вовсе не как то, лишь внутри чего следует добиваться адекватности предмету, но как изначально включенное в гораздо более богатое и многомерное, культуро–историческое отношение между разными творчествами, следовательно, в междусубъектное отношение. Добиваться усовершенствования одного только познавательного отношения, изолированно взятого, — было бы тщетной попыткой. Чтобы постижение вообще состоялось, надо обязательно, чтобы состоялась, кроме него и вместе с ним, также и еще целая сложная самораскрытая система отношений иного рода — непознавательных и не сводимых к познавательному. Это должны быть связи нравственные, художественные, а главное — еще и связи действительного, глубинного общения. Во всяком достаточно грамотном гносеологическом исследовании, в марксистской философии, такие инородные связи, конечно же, имеются в виду и учитываются в качестве предпосылок, обще–культурного контекста и т. п. Однако речь теперь идет не просто о таком принятии во внимание и учете в качестве предпосылок, но о гораздо большем — о прямом и непосредственном включении всех таких связей, взятых в их раскрытой целостности, в логику проблематизации. Это нисколько не снижает значимости и достоинства собственно познания, но придает ему новое звучание в составе «хора».

Нельзя не заметить, что, согласно уже сказанному, требование встречи творчества с другим, тоже творчеством — еще недостаточно сильное. Необходимо не просто «столкновение» или соприкосновение безразличных друг для друга творчеств, каждое из которых вполне могло бы совершаться и без такого соприкосновения, необходима внутренняя их со–причастность и сущностная взаимность, их бытие ради друг друга, их посвященность и адресованность друг другу, их истинно гармоническое взаимоотношение. Это, стало быть, вовсе не только и не столько познавательное условие — условие постижимости того, что есть независимо от познавания, но нечто более глубокое, бытийственное. Другими словами, творчество не только оставалось бы неуловимым для познавательного устремления к нему без такой гармонической взаимности с другим творчеством, но не могло бы и быть, не могло бы происходить в действительности. Без сущностной взаимности, без включенности внутрь междусубъектного отношения творчество (в собственном смысле этого понятия) невозможно; возможно же лишь нечто иное; либо какие–то ущербные, частичные формы его осуществления, фрагменты–обломки, похищенные из полноценного, конкретного процесса–отношения и присвоенные не по достоинству, либо субъективистские «порывы», которые, если не удерживаются лишь в сфере дерзких намерений, то в своем осуществлении неизбежно вырождаются в более или менее разрушительное поведение, т. е. в анти–творчество.

В свете сказанного подлежит серьезному усложнению сама признанная в философии кардинальной формула: субъект — объект, или S — О. под которую при ее наиболее полном истолковании подводят все возможные отношения человека–субъекта к миру, начиная с самых фундаментальных, практически–деятельностных, так что все они оказываются в конечном счете — субъект–объектными. В отличие от этого истолкования, после усложнения (или как бы удвоения) этой формулы получаем: S — О — S или же в более развернутом варианте:

(S — О) — (О — S)

Здесь на первый план выдвинуто самое существенное, а именно то, что всякий объект, с которым уже так или иначе реально, предметно–деятельно соотносит себя исторически определенный субъект, всегда опосредствует собою отношение последнего к другим субъектам и по необходимости бывает втянут и включен в такое опосредствование, более или менее сложное. Если же объект в такое опосредствование еще не включен и не втянут, то вовсе еще не имеет места также и одностороннее отношение S — О, ибо оно осуществляется всякий раз исторически, «внутри и посредством определенной общественной формы»[163], внутри социальных, исторически–действительных междусубъектных связей или отношений между людьми. «Только в рамках этих общественных связей и отношений существует их отношение к природе»[164], к объектам. Таким образом, внутри формулы междусубъектных отношений каждый субъект присутствует всей целокупной полнотой своего бытия, в том числе также и бытия объектно–вещного. По сравнению с этой формулой одностороннее отношение S — О выступает как извлеченный из нее фрагмент, как гораздо более бедный абстракт, в котором стерт культуро–историзм: объективная, действительная направленность жизни субъекта, ее устремленность и адресованность бесконечно многим другим, ближайшим образом — обществу, конкретнее — со–причастным ему субъектам сферы общения.

Однако расщепление междусубъектной формулы S — О — S на односторонние отношения, каждое из которых есть S — О, и превращение последнего в нечто будто бы всеобъемлющее — это далеко не плод лишь теоретической ошибки, возникшей из–за книжно–кабинетной приверженности к упрощающим абстрактам. Такое расщепление имеет очень серьезные, специфически исторические корни, или основания: оно выражает собою громадную и тяжело–инертную, многовековую тенденцию (и традицию), построенную не на дружески–уважительном, аксиологически взаимном сотрудничестве с природой, со всей Вселенной и царящей в ней беспредельной объективной диалектикой, а на одностороннем использовании и господстве, на хитрости и противоборстве. Несмотря на то, что внечеловеческая действительность отнюдь не обязана быть непременно и во всем ниже человечества, но способна на самом деле быть даже и неизмеримо выше него, человечество тем не менее вступило преимущественно на путь низведения окружающей его природы и всего остального космоса вообще — до положения безразличного, аксиологически пустого, объектно–вещного фона, до вместилища средств и материалов, данных для подчинения и расходования. А это и есть не что иное, как человеческий своецентризм — гео– и антропоцентризм. Именно своецентризм есть та сила, которая раскалывает формулу S — О — S на односторонние абстракты и придает односторонней формуле S — О универсальное значение. Универсализация последней лишь выражает то, что даже и на друг друга, на свое общество, на свою культуру, не говоря уже о других культурах, люди стали склонны экстраполировать свое снижающее, низводящее отношение к миру как к объекту–вещи.

Но то, что было долгое время лишь существенной тенденцией, в эпоху антагонистических формаций — и особенно при капитализме с его безудержной атомизацией связей и овещнением — стало притязать на единственность, на монополию, что безмерно усилило эту тенденцию. Стремление подчинять природу и господствовать над нею обнаружило всю свою конфликтность и антагонистический характер, чреватый не только кризисом, а и катастрофой, что мы видим в сложившейся ныне крайне тревожной экологической ситуации. Это–то и должно навести нас на радикальные выводы о принципиальной ограниченности формулы S — О и недопустимости ее универсализации. Хотя, конечно, эта односторонняя формула и сама по себе может и должна сохранить самостоятельное значение в некоторых специальных областях знания, в том числе даже и философского знания, однако нельзя забывать о границах ее значения. Главное — во всех высших проблемах подчинить эту формулу — в качестве снятого момента — формуле междусубъектных отношений.

Применительно же к проблематике творчества и его познания вышесказанное означает следующее. Когда формула S — О универсализуется, тогда не только действительность тем самым редуцируется к объектно–вещному бытию, а и человеческое познание, включая и всю науку во всех ее возможных разветвлениях и при всех парадигмах, подчиняется логике хитрости. Ведь в той же мере, в какой природа и действительность вообще становятся «всего лишь полезной вещью», средством ради своемерных целей, — в той мере и «теоретическое познание ее собственных законов само выступает лишь как хитрость, имеющая целью подчинить природу человеческим потребностям…»[165]. Согласно этой логике и в этой атмосфере как раз и неуловима диалектика творчества как процесса и как гармонического отношения. Поэтому для того, чтобы поистине внедриться в проблемы собственно творчества, надо радикально очистить познавательную атмосферу от логики хитрости. Надо внутри философского знания утвердить живую целостность всех сфер или ликов культуры и в особенности — ее сердцевину: общение по логике гармонических отношений.