Завершив систематическое рассмотрение Марксовой типологии социальных связей, мы можем теперь взглянуть не нее как на единое целое и выявить те ее достоинства, которые позволяют опереться на нее как на дающую ключ к культуро–историческому объяснению и к преодолевающей критике скрытых предпосылок и мотивов у двух чрезвычайно широких тенденций в истории культуры и в особенности в истории философской мысли: субстанциализма и анти–субстанциализма. Ибо только через критическое преодоление этих тенденций можно подлинным образом войти внутрь диалектики творчества как взаимопроникновения между творческим наследованием и наследующим творчеством.

Достоинства Марксовой непериодизирующей типологии делаются хорошо видны при сравнении ее с другой, построенной на различении общностей «Gemeinschaft» и «Gesellschaft» типологией, предложенной (известным именно ею) немецким социологом Фердинандом Теннисом[595]. Прежде всего, Теннисова типологическая концепция ограниченатолько двумяпротивопоставляемыми общностями и не имеет выхода к чему–то третьему. Уже это само по себе лишает ее диалектического построения и обрекает на консервативную ориентацию, на то, чтобы замыкать всю проблематику различаемых общностей внутри двух наличествующих полюсов. Марксово же исследование несет в себе динамизм и диалектически напряженную проблемность, постоянно указывающую на необходимость снятия наличествующих внутри «предыстории» человечества двух полярных типов социальных связей. Далее, консерватизм у Тенниса усиливается еще и идеализацией первого из двух типов общностей, каким он реализовывался в традиционной общине, К. Марксу же принадлежит существенная критика исторических недостатков и общины в ее архаическом облике, и органических (замкнутых) связей вообще. Значительное внимание Теннис уделяет различению противоположных типовволиу индивидов двух общностей: первичной, целостно–общей, исходящей из предъединяющей индивида изначальной принадлежности индивида социальному целому, безличной,«сущностной воли»(Wesenwille), с одной стороны, и вторичной, ничем не заданной, исходящей лишь из себя самой,«свободно–выбирающей воли»(Kurwille), — с другой. При этом последняя во многом напоминает Веберову «целерациональность» поведения. Однако этим различным волям придается самодовлеющее и даже конституирующее положение, вместо того чтобы вскрыть скрытые за ними специфические социальные связи, могущие противоречиво соприсутствовать внутри субъектных миров одних и тех же индивидов. Только такой анализ и расчленение типов общностей, который прежде всего выявляет все скрытые альтернативные принципиально возможные способы отношениячеловека к миру,илисвязис миром вообще — положительные и отрицательные, креативные и анти–креативные, — тем самым поднимается до подлиннофилософскойпроблематизации.

Особенно же ценно в Марксовой типологии то, что она вся развертывается под знаком безграничного, ориентированного на абсолютность субъектногостановления,превозмогающего любое заранее установленное человечеством парадигмальное Мерило. Хотя в его текстах нет речи о детстве как несущем в себе глубинную креативность и приносящем ее во «взрослый» мир, все же его пафос вечного человеческого становления предрасполагает именно к такому ходу мысли, который сопрягает искомыйтретий,снимающий внутри себя социал–органику и социал–атомизм, имеющий своим «пространством» свободное время со–творческий тип социальных связей — с богатейшим потенциалом детства. А это делает наш подход к развертыванию альтернативных тенденций субстанциализма и анти–субстанциализма имеющим над собой очень важную, постоянно витающую в атмосфере размышления и освещающую ее предпосылку — саму родную и близкую диалектике творчества «страну детства». В ней, по мере ее раскрытия в нас самих, философское исследование находит животворящую поддержку и общекультурную опору.

Вспомним антиномию, которая в первой части книги постепенно все более и более отчетливо проступала и очерчивалась сквозь противостояние реактивизма и анти–реактивизма и аналогичных им, однородных с ними подходов, попыток, идеологических и практических позиций. Все они собрались и сфокусировались в конце концов в тезис и антитезис:бытие благодаря и только благодарямиру, на одном полюсе,бытие вопреки и только вопрекимиру — на втором. Но теперь мы уже имеем перед собою не чистый логический конструкт тезиса и антитезиса, но практически реальную, исторически опосредствованную и содержательно наполненнуюдрамуих действительного выполнения и претворения. Свою социально–историческую плоть они обретают в типологически определенных социальных связях между индивидами, связях, все многообразие которых таится внутри субъектного мира каждого из них как потенция, как виртуальная возможность, а отчасти и как латентные аспекты, скрытые за фасадом зафиксированного привычного облика.

Так логический тезис находит себе конкретную почву в замкнуто–органических связях. Он становится их последним подытожением, их пафосом, их паролем. Однако, получивший свое историческое наполнение и опосредствование, он перестает быть столь простым и прямолинейным, каким был первоначально. В субстанциализме он выступает уже не просто как тяготение субъекта к своей десубъективации, к чисто пассивному саморастворению в мире, к квиетистскому отказу от своего бытия в деянии, к замораживанию своей креативной индивидуальной жизни, но какмировоззренческая программа для достаточно активной жизни,программа и ориентация для деятельности человека в мире. Однако подспудный и итоговый смысл этой программы —анти–креативность, самоотрицаниетворчества. Для осуществления этого субстанциализм оказывается перед необходимостью поистинесделатьдля себя такой мир, какой он хочет себе иметь, в каком нуждается ради себя. Нуждается же он в таком мире, от имени которого или во имя которого он смог бы активно добиться отрицания творчества как космического назначения человека.

Подобным же образом и логический антитезис находит себе конкретную почву — преимущественно в замкнутом, а отчасти — в разомкнутоматомизме.Он тоже претерпевает усложнение, становясь подытожением атомистической позиции и ее высшим лозунгом, тоже наполняется опосредствующим его направленность историческим содержанием. В анти–субстанциализме он воспроизводится уже не просто как чистый негативизм уклонения от мира в креативность вопреки ему, как голое мироотрицание ради самоутверждения, но какмировоззренческая программа,состав и направленность которой, однако, в сильнейшей степени зависят — по логикенегативнойзависимости — от позиции ему противоположной, от субстанциализма и его логики. Претворение анти–субстанциалистской программы, доходящей в ее волюнтаристских устремлениях до освобождения отрицающей активности от… деятельности, как мы увидим, потребует тоже конструирования себе особенной, призванной противостоять отвергаемой единой субстанции, релятивизированной онтологии. Анти–субстанциализм тоже занят изготовлением негативно нужного ему мира, нередко весьма похожего на мир субстанциалистов, или даже фактически заимствует его у них, у своих антиподов, чтобы быть в состоянии выполнить свои ориентации на мироотрицающее самоутверждение, на онтологизацию субъсубъектностивместосубстанциального вне–субъектного содержания. Он утверждает самооправданную креативность. Однако именно этим он не в меньшей мере противостоит космическому творческому назначению человека, его ответственному созидательному призванию во Вселенной.

Теперь мы должны перейти от драмы социальных позиций, рассмотренной независимо от ее преломления в философской рефлексии, кдраме идей,чтобы, критически пробиваясь сквозь ее положительно–отрицательный, противоречивый опыт, взятый в его крайних самообнаружениях, придти к расчищенному видению диалектики творчества.