Даже и внутри пределов анти–субстанциализма, а именно — постольку, поскольку он сам выражает собою уже не безразличные атомистические связи, но связи искательства, — возникает и постепенно крепнет совершенно обратное стремление. Оно идет прочь от бездны нигилизма и онтологического аутизма и, правда, пока еще внутри атмосферы коллективного антропоцентризма, пытается найти выход из одинокого своецентристского Я — к Другому субъекту. Оно пытается по–своему осмыслить проблематику общения. Такова идеяэкзистенциальнойили, в иной редакции,персоналистической коммуникации,под которой подразумевается не нечто вторичное, постороннее собственному бытию каждого, но нечто, изначально входящее в это бытие и неотъемлемо присущее ему как внутреннее условие. Это философское понятие коммуникации, поднимаемое, например К. Ясперсом, почти до статусакатегории,указует не на внешние соприкосновения и акты передачи средств или обмена разного рода средствами, будь то нечто вещественное, физически–энергетическое или какая–то информация, не на функционально–ролевые взаимодействия между людьми в сферецивилизации,где в той или иной степени господствуют объектно–вещные формы поведения людей, короче говоря — не на«массовую»,а, напротив, на интимно–личностнуюсопричастностьлюдей друг другу. Правда, эта сопричастность усматривается лишь в необъективированных и, как предполагается, даже вовсе необъективируемых достояниях внутренней жизни. Это — общение «в истине бытия».

Здесь мы видим, как сама человеческая «экзистенция», а равно и способ ее бытия — «трансценденция» — подвергаются весьма существенному переосмыслению. Другой субъект для человека выступает уже не как нечто отталкиваемое, негативное, свидетельствующее о замкнутости индивидуального Я, — не как «граница моего Я», — а в некой позитивной со–присущности. «Я не есть самость для себя, — говорит Ясперс, — но становлюсь ею во взаимодействии с другой самостью», так что даже при отсутствии непосредственно наличного взаимодействия, в состоянии одиночества все то, кем может стать каждая самость, опосредствовано становлением других, со–причастных самостей: «где есть коммуникация, там есть и одиночество»[662]. В такой атмосфере внутренняя, прежде замкнутая негативно–подвижная жизнь «трансценденции» получает выход из царства теней в область некоторой взаимности, ибо у каждого сама экзистенция есть «лишь постольку, поскольку соотносит себя с другой экзистенцией и с трансценденцией»[663]. С такой точки зрения и силы человеческой культуры предстают в ином свете: «разум» выступает как совпадающий по сути своей с личностнойволей к коммуникации,выходящей за пределы самозамкнутой, своецентристской самости. За этим уже ощутимо проступает возможность и необходимость тенденции, ведущей к освобождению человеческой действительности от заточения внутри непосредственной, «дурной» индивидуальности — в мир, полный опосредствований. «Все то, что есть человек… обретается в коммуникации…»[664]. Внутренние творческие силы всехдругихоказываются таковы, что они имеют для своего развертывания необходимым условием — творческие силы и духовное достоинство каждого,вот–этого человека.И в особенности это касается свободы: «Моя собственная свобода может существовать только тогда, когда свободен также и другой. Изолированное или изолирующееся самобытие остается простой возможностью или исчезает в ничто»[665].

Так идея коммуникации позволяет найти тот критерий, без которого акт творчества в атмосфере культуры и акт негативного своеволия, выпадающий из всякой культуры, оставались бы неразличимыми на почве анти–субстанциализма. Таким критерием становится взаимность бытия между Я и Другим. «Экзистенциальное общение служит своего рода гарантом против смешения экзистенции с произволом»[666], следовательно, и против опустошения всякого акта, совершаемого человеком, и вырождения его в «чистый» от содержания культуры. Благодаря ориентации на взаимность, выполнимую в процессе общения, каждая самость как бы открывает для себя в абсолютно непроглядной ночи недоверия ко Вселенной — светлые точки Других самостей. И в них находит опору для своей все–таки доверчивости! Получает принципиальное признаниемножество смысловых центровв мире: каждый человек безусловнонезавершимвнутри своих границ. Он встречается не в качестве чего–то заранее определенного и априорным масштабом «измеренного», но в качестве самостоятельного смыслового микрокосма, в котором никакая претворенная возможность не может быть самой последней, «завершающей его». Так антропоцентризм превращается вполицентризм.Этот экзистенциальный полицентризм выводит логику анти–субстанциализма на последний рубеж его концептуальных потенций. Ибо еще один шаг — и вслед за уразумением того, что каждый обязан не только самому себе, должно прийти понимание того, чтои все вместе люди обязаны не только самим себе,что они суть наследники всей Вселенной, ее беспредельной объективной диалектики. Но этот шаг потребовал бы переступить через то фундаментальное недоверие к внечеловеческому миру, на котором взращен весь анти–субстанциализм.

В еще большей степени, нежели носители идеи коммуникации, остающейся в пределах экзистенциализма, осмысливают проблематику встречания с Другими философские антропологи, развивающие концепциюдиалогическогообщения, в особенности Мартин Бубер. В антропологической концепции Бубера озабоченность субъекта своей собственной аутентичностью уже не выступает как самодовлеющее, единственно исходное начало. Озабоченность аутентичностьюДругогообразует здесь самостоятельный мотив, звучащий не менее явно и властно. «Встреча» с Другим, собственно, в том и заключается, что каждый принимает каждогоне толькокак необходимоеусловиеосуществления и развертывания своей самости, но прежде всего вне всякого своецентрического мерила (сложившихся ожиданий, разумений, интересов и т. п.) —ради самого по себе Другого.Если нет устремления помочь Другому быть по–своему аутентичным, то вообще нет и «встречи» с ним, нет диалогического отношения «Я–Ты», нет «Ты–мира». Это устремление должно быть совершенно бескорыстным, практически и теоретически непредвзятым, не несущим в себе никакой априорной преднастроенности. И только благодаря приятию Другого во всем его своеобразии и во всей инаковости, каждыйсохраняетсвою собственную аутентичность. Более того, М. Бубер делает шаг — правда, только шаг — еще дальше: диалогическое отношение какотношениепо преимуществу (Beziehung), мало того, что сохраняет в неприкосновенности каждую из участвующих сторон и «вклад» каждой из них в процесс встречи, — оно кроме того еще и порождает некоторое «приращение». Так в нем возникает что–то такое, чего не было и не могло быть ни в «Я», ни в «Ты» самих по себе сущих и что впервые созидается самой взаимной встречей как нечто сущее лишь«междуЯ и Ты».

Если бы М. Бубером был сделан не только этот первый шаг, то произошло бы удивительное открытие: не одно лишь «приращение», а также ився полнота и вся конкретностьсобственно субъектного бытия каждого из участников процесса диалогической встречи предстали бы как сущие исключительно«между»ними, причем не между двоими и только, амежду всеми субъектами вообще.Субъектность как таковая предстала бы как всецело сотканная измеждусубъектностии как не содержащая в себе буквально ни грана изначально самозамкнутого просто «своего собственного» бытия, безотносительного и безразличного к бытию всех других. Подлинно субъектный мир весь пронизан и насквозь прозрачен для взаимности и со–причастности. Он весь целиком построен из того, что М. Бубер находит лишь в «приращениях», лишь в сравнительных явных формах обнаружения междусубъектности.

Почему же произошло так, что М. Бубер лишь указал на специфические явные формы самообнаружения междусубъектности, предстающей в этих формах как бы свободной и совершенно инородной по отношению к связям субъект–объектным, но не увидел и не проанализировал тойскрытоймеждусубъектности, которая таится за связями субъект–объектными и сложно опосредствована ими? Почему он не только не установил и не призналвсеобщностимеждусубъектных отношений в их предметной содержательности, но идуалистическипротивопоставил выделенные им «диалогические отношения» — всем иным, не диалогическим? Дело в том, что, как и вообще в анти–субстанциализме, всякая предметность выступала для М. Бубера не только как объективная, но и как одновременно и обязательно объектная, более того — в форме отчужденности и враждебности «внутреннему» субъекту. Всякая предметно–содержательная деятельность выступала для него в форме объектной активности до такой степени, что даже творчество как таковое попало в разряд анти–диалогических феноменов, не говоря уже об объективном познании вообще. Все это — всего лишь мир «когнитивно–практического», в котором М. Бубер некритически останавливается на форме овещненности этого мира, на его сосредоточенности лишь на объектах–вещах, на «продуктивности», на вещной результативности. Именно за его «продуктивность» и подвергается творчество изгнанию из междусубъектной сферы в противопоставленную ей сферу бессубъектную, в «мир ОНО». ««Диалогизм» противостоит идее материально–практического изменения действительности»[667]. Этот самоизолировавшийся от чуждого ему мира «диалогизм» как бы отказывается стать всепроникающей силой, призванной внести духовно–содержательную междусубъектность во все уголки и во все дни человеческой жизни у каждого из людей. И вот мы оказываемся остановившимися перед дуалистической пропастью, которая неустранимо расколола культурно–историческую действительность человеческой жизни надвое: по одну сторону ее — принципиальнонетворческий «диалогизм»,по другую — столь же принципиально«недиалогическое» творчество.И нет им возможности вновь соединиться.

Между тем необходимо не просто соединить и спаять воедино междусубъектность и творчество в их объективной, т. е. далеко не только объектной содержательности и предметной развернутости. Необходимо и первостепенно важно разглядеть в этом слитном единстве, в этом глубинном тождестве тот универсальный принцип, только из которого и можно понять также и все формы их разъединенности и разорванности, все их превратные формы существования и проявления. Нет на свете более творческого дела, нежели междусубъектное общение. И нет более общительного процесса, нежели собственно творчество.Творчество по самой сути своей междусубъектно.Оно есть все высшее и тончайшее в человеческом деянии, претворяемом какработа общительности.Однако раскрытие всего этого предполагает радикальный выход за пределы как субстанциалистского, так и анти–субстанциалистского горизонта и полное преодоление пережитков, остающихся от этих концептуальных традиций. — главным образом, пережитков антропоцентризма в любых его обличиях.