Принцип исключительности группы, или ее самодовлеющей в себе самой укорененности, повернутыйизвне вовнутрьлогикой бумеранга, раздробляет былое целое на такие частицы, каждая из которых притязает быть внутри себя целым, ничему в сущности не принадлежащим, — «атомом». Атомистические связи вступают в действие вообще всегда там. где прекращается ограническая общность; они приходят на ее место и водворяются вместо нее в составе субъектного мира человека, т. е. какнегативносменяющие ее собою. Они возникают, по излюбленному выражению К. Маркса,на границахмежду органическими общностями, в пространстве между цельными единицами. По отношению к разомкнуто–органической общности атомистические связи выступают как их негативная смена в том, что индивидуальная несамостоятельность уступает место именносамостоятельности.бытие, прежде прилеплявшееся к до–свободному, до–деятельностному единству,выделяетсяиз его лона как опирающееся и полагающееся уже на себя самого. По отношению же к замкнуто–органической общности атомистические связи оказываются либо вырастающими на ее руинах, поскольку она уже распалась, либо как активно разрушающие ее и вытесняющие.

В общем их виде атомистические связи по существу своему суть связивторичногообъективного взаимодействия и взаимозависимости между обособленными, выделившимися из взаимной со–принадлежности, самостоятельными единицами-«атомами», в качестве которых могут представать и какие–то группы, семьи и отдельные индивиды. Исторически постепенно атомизация далеко не сразу дошла до индивида. Но в данном нашем исследовании от этой постепенности мы отвлекаемся. Конкретный человек может иметь в составе своего гетерогенного субъектного мира различные иные связи, но поскольку в нем водворяются связи атомистические, постольку —в их пределах —он выступает как лишенный уз прямой со–принадлежности какому бы то ни было Целому, как оборвавший свои «родовые пуповины» и как ставшийсам себе целостностью,самодовлеющей единицей. Этим он отрицает свое бытие в качествечасти,или акциденции, или ветви, ибо утверждает себя как несущего внутри себя, в своих недрахсвоюединичную, уникальную меру субстанциальности, а поэтому также и —своюсубъектность. Ибо там, где нет ни грана субстанциальности, там нет и действительной субъектности, разве лишь ее пустая номинальная оболочка…

«Человек как обособленный индивид предоставлен только самому себе, средства же для утверждения его как обособленного индивида состоят, однако, в том, что он делает себя всеобщим и коллективным существом»[521]. Этим сказано все! Отныне для индивида средоточие субстанциальности находится не исключительно вне его, но прежде всеговнутри него,а, может быть, даже и только внутри него… В себе самом он несет своеначало субъектности:он — не периферия, прилепившаяся к внешнему Центру, а сам обладает в себецентромсвоего мира, сам внутри себя — «всеобщее существо», построенное и организованное вокруг своего собственного конституирующего начала[522]. (Однако важно не забывать, что деятельностный субъектный мир, самостоятельно утвердившийся и самоорганизованный,вообще говоря,вовсе не обязательно должен быть собран вокругточки,но может быть само–организован и построен вокруг «центральных» для него беспредельных векторов междусубъектнойустремленности.) Отныне индивид полагаетвнесебя периферию, а, может быть, дажеи толькопериферию. Более того, дело может доходить до низведения своей коллективности с другимидо средстваутверждения себя самого как самостоятельного субъектного мира. Во всяком случае атомистическая общность устанавливается «лишь post festum»[523]— как система таких связей, которые предполагают вступающих в нее индивидов-«атомов» как первичных.«Каковыиндивиды, такова и сама эта общественная связь»[524], эта общность. И тогда обществовообще,«какова бы ни была его форма», предстает как «продукт взаимодействия людей»[525]. В этом качестве выступающее общество, следовательно, уже не заключает в себе ничегоболеесубстанциального, а тем более — принципиальноиногопо своему происхождению, нежели содержание, исходящее от образующих его индивидов. Оно субстанциально не более, чем в пределахсозданности ими,в качестве ими произведенного продукта. Оно уже не может, как это было при органической общности, заранее предъединить людей и предварить их самостоятельный «вклад» в построение социального здания. Как мы видим, ничем не возместимая историческая значимость разомкнуто–органических связей в том–то и состоит, что через них в структуру общества, в его «ткань» могут вплетаться драгоценные нити виртуальной преемственности, уходящие в еще недоступные глубины объективной диалектики — предпосылки глубинного общения. Напротив, атомизм отсекает такие нити: он готов наследовать только тому, что сам уже способен самостоятельно воссоздать, заново построить, — только «рукотворному»…

В противовес индивиду–акциденции, индивид–атом отличается установкой на то, чтобы все вокруг себя, как говорится, «прибрать к рукам»,все взять на себя.Что бы то ни было для него есть поприще для его собственного участия, для присвоения–освоения, или для расширения его сферы ответственности, забот, опеки, контроля, разумеется — исходя изсвоейпозиции исвоихустремлений. Всякая предстоящая ему действительность либо «вкладывается» в его индивидуально–субъектный мир и организуется вокруг него, либо этот мир хотя бы проецируется вовне, «накладывается» на остальную действительность как абсолютно исходное и по сути дела окончательное «Мерило Всем Вещам», — короче говоря, индивид берется бытьСудией над всем миром.

Да иначе и не может быть при стремлении стать последовательно самостоятельным, без всяких отступлений, и распорядиться всей полнотой своей судьбы, исходятолько из самого себя,из своих актуально данных возможностей и согласно своему собственному усмотрению,«изнутри себя».Так, индивид–атом вменяет одному лишь себе все наиболее существенные жизненные решения, все складывающие его судьбу поступки, акты выбирающего предпочтения или отвержения, высшие ценности, универсальные принципы, критерии и нормы — все он берет в свои собственные руки так, как если бы все это он мог сотворить в себе без участия, без со–причастности к этому других, без внутренней, непрестанно оплодотворяющей преемственности и междусубъектной сущностной взаимности бытия с другими. Кто бы то ни былодругие —от ближнего до самого дальнего и даже до всей Вселенной с ее объективной диалектикой для индивида–атома оказываютсяпостороннимидля его самостоятельности, а может быть, даже и угрожающими самим своим существованием нанести ущерб ей, ущемить ее, оттеснить ее или обесценить ее достоинство, принятое им за абсолютное. Это–то и значит, что для индивида–атома самостоятельность либо неполна, ущербна и скована, либо онтологически и аксиологически обособленна,односторонне–монологична.Она для него либо по–настоящему не осуществляется, либо осуществляется как обязательно требующая возведения себя в ранг априорно авторитетного Судии над миром по своему собственному Кодексу и исходя из своего собственного Мерила. Она для него возможна не иначе, как в форме одностороннегосвоезаконияисвоемерия,т. е. привольном или невольном лишениивсего остального мира, как лишь страдательного предмета его Суда — встречных прав быть «выслушанным» на этом Суде в качествене менееавторитетного,не менеесамостоятельного обладателя Кодексов и Мерил, Ценностей и Начал…

Так, мы видим, что для индивида–атома самостоятельность выполнима только ценой самовыключения из сущностной сопричастности с другими, т. е.самоизоляции и ценностного одиночествав качестве для себя самой единственной онтологическойединицы.Атомистические же связи предстают как внешне суммирующие, собирающие и комбинирующие вместе такие единицы, внутренне остающиеся разъединенными —связи не–единыхдруг с другом. Это — относительнаясближенность далеких,сосуществование самодовлеющих, совместность внутренне несовместимых, сцепленность лишенных взаимности и со–причастности, соприсутствие и взаимодействиемножества одиноких.Это — общность разрозненных, построенная на забвении изначально роднящей первообщности, на ее снятии.

Эта позицияценностно одинокогосвоезакония и своемерия есть онтологическаяавтономия,или, вернее — автономизированность. Индивид–атом тем самым получает характеристикуавтономного.

Однако автономизация индивида (или группы, семьи) и стоящая за нею атомизация могут иметь крайне неодинаковые, диаметрально противоположныевекторы направленности.И, соответственно этому, тип социал–атомистических связей распадается на резко противостоящие друг другудва подтипа.Поскольку они во многом аналогичны, или, вернее —логически симметричныдвум подтипам связей органических, то рассмотрим их в той же последовательности.

Во–первых,человек — в пределах определенных аспектов, которые на время способны оказаться доминирующими, задающими тон, — может быть «предоставлен только самому себе»[526], т. е. находиться в состоянии онтологической самоизоляции («обособленный индивид») и ценностного одиночества (в состоянии сущностного монолога), — будучи на очередномперепутьесвоей исторической судьбы. Это — как раз то состояние, когда человекужепокинул внутри себя лоно какой–то одной формы со–причастности[527], ноеще необрел другую, столь же внутреннюю, более высокую общность, более совершенную форму со–причастности. Он уже выключился из одной сущностной взаимности, но пока еще не включился в иную, еще не дошел до нее, не преодолел всего тогопути,тогоперепутья,которое отделяет первую от второй. Такоепромежуточное, переходноесостояние может быть, достаточно длительным, мучительно сложным, трагически трудным, но никогда не статичным, не успокоенным, не самодовольным, напротив — всегда встревоженным, бодрствующим, исполненнымнапряженного динамизма.В нем человек скорее предпочтет предать себя рискованным метаниям, нежели застыть и окаменеть в самотождественности. Утратив былую близость, но все еще не найдя новой, человек пребывает в онтологическомодиночестве,«отщепенчестве», как если бы весь мир отодвинулся и отстранился от него, но это —всецело и только вынужденное одиночество —одиночествобытия в искании,которое все проникнуто напряженным тяготением к самопреодолению, к выходу из такого состояния. Поэтому и специфические связи между индивидами, находящимися в таком состоянии, — связи спутников и относительных союзников по процессу искания, — заслуживают наименованияразомкнуто–атомистических.Они всегда раскрыты в беспредельность, всегда подвижны, динамичны — в противоположность тем узам, которые подобны цепи, заканчивающейся спущенным якорем.

Многоуровневый, внутренне гетерогенный субъектный мир имеет свою драматическую историю, которая отнюдь не вся бывает вынесена на сцену массовых наблюдаемых событий. В этой истории есть и парадоксальные неравномерности. Так, иногда происходит как бы внезапное расширение его возможностей — и человек попадает словно в разреженное пространство. Тогда он испытывает своего рода эйфорию или головокружение от свалившихся ему «в руки» даров, от новой, непривычной и негаданноймеры свободы —не в смысле исчезновения внешних препятствий (это было бы тривиальное торжество прежних желаний), а в смысле внутренних способностей к выбирающим судьбусамостоятельнымпоступкам–решениям, к тому, чтобы внутренне дерзать бытьтожесудией,тожеавторитетом, подобно тем, чей суд и чей авторитет он до сих пор принимал для претворения в своей жизни. Человека опьяняет перспектива не только быть применяющим к себе более высокие Мерила,а и самому тожестать субъектом таких Мерил, возможность не только чтить безусловные ценности,а и самому тожеобрести их внутри себя и понести в себе, в своей душекак свое неотъемлемое достояние, как свой собственный атрибут субъектности.При отсутствии или относительной слабости объективных диалектически–гармоническихотношений и отвечающей им утонченно–духовной культуры междусубъектности, при недостатке воспитанности человек в такой атмосфере теряет былое равновесие от всякого резкого расширения «степеней» внутренней свободы, от неподготовленного пробуждения в нем или внезапного получения новых даров — сущностных сил. Свою возросшую взрывоподобным образом самостоятельность он не умеет и просто не в состояниисгармонизироватьс самостоятельностью других и удержать на уровне полифонического диалога, глубинной встречи, междусубъектной взаимности человеческих сущностей и ценностей. И вот дерзновение бытьтожеавторитетом для себя,тожесудией,тоженосителем высоких ценностей и принципов, критериев и норм принимает форму отстаивания индивидомсвоего собственного«права» быть таковым имонологического сосредоточения на себе,предающего забвению всех других, т. е. отключающего их от своей внутренней жизни, от своейличностной[528]самостоятельности, от процесса принятия наиболее существенных сугубо личностных решений–поступков. Возникаетнеслышаниеценностных ориентаций других при осуществлении ориентаций своих собственных, и складывается механизм монологической самоизоляции в делах «своего мира», которые «никого других не касаются». Так субъектно–личностная жизнь начинает вершиться в состоянии принципиального одиночества — лишь ради самостоятельности! — как если бы во всей беспредельной Вселенной, и правда, не было ровным счетом никого, кто был бы достоин со–причастности субъекту в его внутренней свободе, в его самоопределении, в его способности быть себе судьей. Даже самасовестьмонологизируется, — вопреки тому, что она по сути своей естьвзаимная весть:со–весть!

Так всякое новое обретение в сфере сущностных сил, во внутренних возможностях и атрибутах субъектности поднимающее человека над прежним его положением, несет с собою опасность, что, сосредоточившись на этих обретениях, на этих дарах, он в нихатомизируетсяиавтономизируется.Так может происходить многажды — отнюдь не только в знаменитый кризисно–переломный период в конце второго семилетия (так называемый «переходный возраст»), а также и при любойнеравномерностивосхождения на духовном пути: чем ускореннее оно, тем сильнее риск впадения в эйфорию, толкающую к монологизации. Тогда человек стихийно или сознательно провозглашает свой внутренний мир и свою собственную, сугубо личностную жизнь — закрытым для всех других «заповедником», неприкосновенной зоной своего собственного суда и авторитета. Там он —монополистна своезаконие и своемерие, там — царство его ценностного одиночества, царствомонологизмас самим собой наедине.

Тем не менее такое состояние монологизма, или атомизированности, а поэтому — своезакония и своемерия, даже и тогда, когда проходящий через него индивид, увы, надолго в нем застревает и никак не может из него выбраться, родственно состоянию вынужденной атомизации и автономизации в процессе искания — одиночеству ищущих. Поэтому и там, и здесь мы имеем дело сразомкнуто–атомистическими связями между индивидами и, соответственно, сразомкнутымиавтономными и своемерными позициями, с таким внутренним монологизмом, который отнюдь не исключает выхода к междусубъектномуполи–логизму (диалогам). И там, и здесь своезаконие и своемерие, да и весь монологизм индивида–атома обращенытолько внутрьего собственного (считаемого им собственным) субъектного мира — только «внутреннего употребления». Вовне, на других такоесдержанное изнутрисвоезаконие и своемерие ничуть не распространяется — оно уважительно–терпимо к собственным «законам», к собственным кодексам и мерилам других. Оно не предается экспансии за свои индивидуальные «атомистические» пределы, не присваивает себе индивидуальной или групповой исключительности, не впадает в нигилизм к каждому иному, инородному субъектно–личностному миру, иной эпохе, культуре. Оно принципиально не–своецентрично, но предполагает и ценит субъектныйполи–центризм, множественность субъектов.

Благодаря такому не–своецентризму (благодаря его соблюдению и претворению) состояние стихийно–кризисной атомизации, страдающее несамокритически–консервативной сосредоточенностью индивида только на своих, однажды обретенных им сущностных силах, может быть исцелено и «прийти в норму», поднимая и пробуждая индивида к последовательно самокритичномубытию в искании.В искательстве же суть разомкнуто–атомистических связей получает наиболее полную и адекватную форму осуществления. Тогда четче всего проступают перед нами главнейшие конститутивные черты именно разомкнутого индивида–атома. Хотя он временно, условно своезаконен, своемерен и монологичен, это вовсе не значит, что для него свой собственный кодекс суда над своей жизнью, свое собственное мерило есть нечто такое, что он агрессивно готов навязать всему миру как абсолютно совершенное достижение, как нечто божественно безусловное. На остальной мир его суд если все–таки и распространяется, тотолько косвенно —поскольку своезаконно он судитсебя самого,живущего внутри мира, со–причастного ему. Однако он полон и проникнут подспудным предчувствием или своего рода скрытым, не сформулированным предвидением возможной для него встречи с иными, лучшими ценностными кодексами, иными способностями судить и соизмерять, даже с безусловно совершенным их первоистоком и первообразном — в беспредельности… И он ищет этого. Ищет того, с чем достойно вступить в диалогическое общение всем своим существом.

Актуально он лишен со–принадлежности. Но он расположен отдаться со всею искренностью своею и встать на ценностное, нефункционалистское, духовное служение тому, что откроется ему как достойное этого. Он все еще ищет его.

Онне доверяетсяникому до той последней степени, до какой доверяется лишь самому себе и своему собственному авторитету в окончательных решениях своей судьбы. Но он готов со всею радостью души довериться большему и гораздо большему авторитету, когда его найдет или прозрит.

Он все еще ничему до такой степенине верен,не предан, в какой мечтает стать верным и преданным: всем сердцем, всем, что ведомо ему и что неведомо, виртуальным и актуальным, прошлым и будущим. Он хочет этого не вопреки всей своей критичности и требовательности, а по велению совести, убедительно превышающему их.

Он ни с кемне сближен,не взаимен весь до конца. Но он мучительно жаждет найти именно такую близость и сущностную взаимность, которая не знает ни границ, ни пределов, ни условных ограничений.

Он все ещене делит монологичного судасвоего, когда он наедине с тем, что ему дороже всего на свете. Но он готов поделить — с тем, кто явится ему, как достойный того.

Все эти черты отличают только индивида–искателя, именно разомкнутого и лишь вынужденно атомизированного.

Кроме того, и для человека, обретшего гораздо более высокие, со–творческие узы, бывает иногда необходимо предать себя состояниюстрого ограниченного, сугубо временногои его свободной волейконтролируемогоодиночества, уподобленного состоянию автономного «атома» в особенных, чрезвычайных случаях. Этого могут потребовать необычные проблемные задачи, экстраординарные трудности, трагические ситуации, подвижнические дела. Тогда человеку бывает нужно и важно остаться на какое–то время вне всякого актуализуемого общения,один на одинс испытанием судьбы, лицом к лицу с крайне обостренной ситуацией, с созидаемым трудным произведением, с великой проблемой… Это — состояние самоотвержения, готовности принести себя в жертву достойной задаче, ее ценностному смыслу. Как бы вобрав в себя весь доступный ему опыт всяких других субъектов, кто бы они ни были, человекдолженпребывать как бы выключенным из всех связей иоставленным всеми,чтобы им же послужить посредством своего подвига, чтобы справиться с ним, выдержать испытание, не дрогнуть. А тем самым вернуть себе и существенно обогатить узы общительной сопричастности всем. Таково то особенное, преходящее и чрезвычайноеодиночество служенияподвигу, творчеству, духовной заботе, которое на самом деле неизмеримо глубже и сильнеероднитподвижника со всем человечеством, чем что–нибудь другое… Но — только при условии строгого контроля над своим пребыванием автономной единицей, свободным атомом. Иначе гений переходит границы служения…

Опасно даже просто–напросто «увлечься» саморефлексией над своим призванием и своим трудом:

…Останься тверд, спокоен и угрюм.

Ты — царь! Дорогою свободной

Иди, куда тебя влечет свободный ум.

…Ты сам свой высший суд:

Всех строже оценить сумеешь ты свой труд[529].

Если взять эти строки в единении с другими, которыми их автор сообщает нам, что принял в свою духовную душу зов общения: «…и виждь, и внемли, исполнись волею моей, и, обходя моря и земли, глаголом жги сердца людей»[530], — то названную опасность удалосьэтимкак бы миновать. Тогда, — но только тогда! — автономное «царское» величие; которое в своем одиночестве само по себе высший суд, сугубо мимолетно. Тогда оно ни в коем случае не превратится в то печальное состояние, коему ужедостаточнобыло видеть, внимать, исполняться волеюиною, —состояние насыщения и пресыщениясвоимбогатством даров. Тогда индивид жаждет вновь и вновь несвоейувековеченной победы над истиной и истинной волей, но приятия в себяеененавязчивой победы над своей ограниченностью: «…чтобы расти ему в ответ»[531]. В этом смысле «свободное духовное производство»[532]есть не что иное, как самостоятельно–свободное, самоотверженное служение высшему долгу. К этому служению человек способен вовсе не как ослепшее «орудие», не как «медиум»[533], но как субъект такого общения, которое само включает в свой диалектический ритм чрезвычайныемгновенияподвижнического одиночества, мгновения абсолютной автономии («оставленности наедине»).

Однако первые из процитированных пушкинских строк уже столько раз бывали прочитаны также и совсем иначе. Их неоднократно превращали в своего рода символ веры принципиально–гордого монологизма, онтологически–индивидуалистического атомизма и автономизма. В них находили то, что искали — провозглашение самозамкнутости и своецентризма[534]. Все требует от нас обостренного, четкого анализа той грани, которая отделяет разомкнутые атомистические связи от замкнутых.

Итак,во–вторых,рассмотрим связи атомистическиезамкнутогоподтипа. Вступающий в такие связи самозамкнутый индивид–атом оказывается «обособленным» и предоставленным «только самому себе»[535]отнюдь не из–за каких–то исканий, не из–за пребывания на перепутье или накануне какого–то онтологического самооткрытия. Нет, именно исканию, именнобытию в пути[536],его динамизму, в который бесстрашно ввергнуто без остатка самое сокровенное человеческое я, — он как нельзя более чужд и далек. Правда, он подыскивает себе нечто — для себя, ради своей устойчивости внутри себя. Но самого же себя — какого–тоиного,кардинально иного и инородного тому, каков он дан самому себе, он нисколько и не способен искать. Искательство впервые начинается и открывается человеку лишь там, где хотя бы подспудно им предчувствуется способность стать иным и притом сколь угодно иным — ради чего–то гораздо и безмерно большего, нежели сам по себе индивид… Замкнутый же индивид–атом, бросивший навеки якорь внутрь самого себя, — это величина гораздо меньшая, чем даженульискания; это — активно отрицающее его состояние, анти–искательство. Это — отвержение самой возможности, всякого смысла и действительного встречного адресата для процесса саморазыскания и самообретения, полный нигилизм к нему. Замкнутому индивиду–атому просто–напросто некуда отправляться, да и незачем. Ибо уже решил почитать самого себя как более или менее данного себе, уже наличным абсолютным Началом и Концом, Истоком и Итогом для себя, аксиологическим Центром всякого бытия. Остальной же мир, поскольку ему он радикально предпочел себя, —толькопериферия, только совокупность средств, только фон и кладовая.

В истории своего индивидуального становления и развития индивид может прийти к такой позиции предпочтения себя всему остальному миру через такое же кризисное монологическое сосредоточение на себе, которое уже было выше рассмотрено как имеющее своим благим исходом переход к ищущему состоянию. Однако, если индивид, обративший однажды свой субъектный мир в неприкосновенную зону для своего исключительного автономного суда, для своезакония и своемерия, перейдет затем не к размыканию границ этой зоны, а, наоборот, к эспансивно–агрессивному ее расширению, то кризис идет к негативному исходу. Прежде бывшее неявным или лишькосвеннымотвержением всех других и всей беспредельной диалектики в их со–причастности внутреннему миру индивида, отныне делается явным и прямым: из способа ложнойсамозащитыот посягательств всех других на самостоятельность своего собственного монологизма оно превращается в активно направленное на других, на весь мир, социальный и природный, на всю Вселенную. Последняя перестает для индивида быть великой всеобъемлющей участницей его встречи с нею, и жизнь его перестает быть такою встречею. Она подменяется для него лишь односторонним процессом. Внутренний монологизм, распространенный на всю действительность, вырастает вмонополизмсвоезаконного суда над нею, монологизм ценностных мерил для всех вещей, — всвоецентризм«атома».

Здесь мы имеем дело с атомизированностью, по сути,обратнойпо отношению к той, которую мы видели в первом подтипе. Там индивидтолько потомуи отрознивался, только потомувынужденнои атомизировался, что пребывал в искательстве, в саморазыскании. Здесь же, напротив, индивид чужд исканиюименно потому,чтоужеокончательно «нашел» самого себя — в самом же себе отрозненном, атомизированном. Там индивид удалялся от окружающей действительности в себя лишь потому, что нес в себе ожидание гораздо более глубокой близости и хотел бы дорожить ею и ценить еегораздо выше,нежели это у него получалось. Здесь же индивид удаляется от мира в себя, потому что навсегда оценил егогораздо нижедаже того, чего заслуживала окружающая обстановка. Там — уход в монолог с собою, лелеющий в себе подлинную встречу и мечтающий, верящий в лучшие миры. Здесь — забраковка всех возможных миров, ибо не ради них лучших, а ради лишь себя, отрекшегося от встречи.

Итак, здесь сама атомизация явлена, так сказать,с обратным знаком.Самозамкнутому «атому» вовсе инекомудоверяться, некому быть верным и преданным,не с кемглубинно сближаться до сущностной взаимности бытия, не с кем делить свой монолог, свое своезаконие и своемерие. Ибо он убил в себе это. Убил — нигилистическимобесцениваниемвсего мира для себя, аксиологическим его опустошением, своимбезразличиемк нему как таковому.