Исследовательское внимание К. Маркса было сосредоточено преимущественно на таких атомистических связях, которые в самой действительности наиболее характерны для буржуазного строя и уклада, для всего товарно–стоимостного мира и образа жизни, — на замкнутых. В них атомизация как процесс разрознивания, сущностного взаимоотстранения индивидов друг от друга достигает своего крайнего выражения и предельной степени «чистоты»: отношения, или связи, делаются поистине «чисто атомистические»[537]. Для атомизированной самозамкнутой единицы что бы то ни было в мире и даже весь мир в целом, поскольку он для нее возможен толькосквозьтакие связи, — все низведено до уровня средств, ибо и сами эти связи «выступают по отношению к отдельной личности как всего лишь средство для ее частных целей, как внешняя необходимость»[538]. Здесь«общественное бытие является хотя и необходимостью,но и не более,чем средством, и, следовательно, самим индивидам представляется как нечто внешнее..Они производят в обществе и для общества, как общественные gesellschaftliche существа, но вместе с тем это выступает как всего лишь средство опредметить их индивидуальность»[539].

Все пронизывает «безразличие по отношению друг к другу», и при этомкажется,будто индивиды совершенно независимо привходят во внешние формы случайной для них общности, свободно–случайно сталкиваются и имеют друг с другом дело или не сталкиваются. Однако «эта независимость вообще есть только иллюзия, и ее правильнее было бы называть безразличием в смысле индифферентности»[540]. Из самого этого всеобщего, всепронизывающего безразличия, из того, что каждый для всех и все для каждого — вполнепосторонни,и возникает сугубо специфическая взаимозависимость, которая и повязывает всех вместе цепями объективной безразличной логики и вынужденной общности судеб. Этот внешнеусловный «союз чужих», эта взаимная сцепленность посторонних, утверждаемаявместоорганической общности ивместовсеобщности самую суть взаимной общественной связи, низводит до уравнивающейсделкикаждого с каждым и со всем обществом в целом[541]. Но внутри совокупности этих вынужденных «сделок» между всеми соприкасающимися атомами неявно воцаряется скрытая объективная логика этих «сделок», которая, подобно мощному магнитному полю, подчиняет все «независимые» атомы своей слепой, упругой дисциплине вероятностно–статистического типа. Эта объективная логика, эта слепая, стихийно–бессубъектная дисциплина тем определеннее обнаруживает себя, чем больше число атомов–участников и чем больше число «сделок–договоров» они заключают при своих соприкосновениях. Именно так действует закон стоимости и иные законы и тенденции товарной системы. Подобным же образом действуют и все социологические закономерности условно–договорных «сцеплений» между самозамкнутыми атомами — закономерности безразличных связей.

К. Марксу принадлежит весьма детальный и тщательный анализ возникновения и складывания во все более сложную систему тенденций объективной логики среди множества безразличных связей — как индивидных атомов, так и групповых, а также выяснение того динамического механизма регуляции, посредством которого логика системы в целом управляет — как отчужденная слепая мощь социальной инерции — жизнью и сознанием каждого входящего в нее атома. При этом, как мы увидим (прослеживаются главные вехи этого процесса), единичное, притязающее на «абсолютность» своеволие и своемерие каждого атома в отдельности, самодовольно–гордый собою своецентризм, озабоченный только собою и ничем кроме, — оказываются не чем–то сопротивляющимся механизму управления и господства, не помехой ему, а, наоборот, необходимыми, внутренними, непрестанно воспроизводимыми «деталями» всей этой отчужденной системы в целом. Чем более холодно–безразличны атомы, тем вернее, последовательнее, чище действует общая вероятностно–статистическая закономерность и тем надежнее, тем цепче удерживает она внутри себя каждого из них,покупаявсех их именно как безразличных друг к другу, как наглухо затворенных каждый всвоейприватности, всвоихпотребностях и интересах.

Прежде всего безразличные, замкнуто–атомистические связи придают сугубо специфическую форму самой предметной деятельности людей — форму «безразличного социального труда», индивиды же выступают как его «агенты»[542]. Именно в силу своего безразличия ко всякому особенному содержанию, а тем более — к содержанию уникальному и ценностному, т. е. не имеющему конечно–эмпирической объектно–вещной выразимости, этот труд постоянно принудительно редуцирует каждый свой предмет к некоторым поддающимся жесткой фиксации всегда однородным, повсюду одинаковым,абстрактно–всеобщимхарактеристикам. Всяким живым конкретностям он навязывает вивисекцию, обращающую их в такие каркасоподобные скелеты, с которыми можно иметь .дело как с принципиально однородными. Из них активной силой всех технически покорных человеку и состоящих на службе его цивилизации веществ, энергий и информаций изгоняется все слишком конкретное, все нередуцируемое, непереводимое на нивелирующий язык элементарных объектно–вещных начал… Труд заставляет их занять скромное место в ряду укрощенных. взаимозаменяемых наборов, систем, комплексов, в которых уже раздавлена их потенциальная глубина. Тогда они делаются «забритыми» в солдаты цивилизации унифицированными собраниями «единиц» и выступают как «равноценные и безразличные друг к другу», ибо они все одинаково обесценены, упрощены и уплощены.

Особенно это характерно для товарных отношений. «Эквиваленты представляют собой опредмечивание одного субъекта для другого; это значит, что они сами равновелики по стоимости и в акте обмена выявляют себя как равноценные и безразличные друг для друга»[543]. Но поэтому и сами «агенты» процесса, индивиды здесь редуцируют себя в общественно–практическом взаимодействии друг с другом к персонификаторам лишь таких предметных содержаний, которые уже выхолощены, достаточно упрощены и подчинены абстрактным всеобщностям. Подобно тому как в отношениях среди «цивилизованных» вещей в царстве абстрактно–всеобщего труда «их индивидуальные особенности в процесс не входят»[544], точно так же и человеческим индивидам здесь приходится практически реально отвлекаться от своих неуместных в этом процессе качеств и принуждать себя быть всего лишь унифицированными вещно–ролевыми «персонажами–единицами». Сказанное о вещах верно и применительно к индивидам: «как равноценные они в то же время равнодушны друг к другу»[545].

Такова сущность абстрактно–всеобщего (так называемого «абстрактного») труда: он есть деятельность не просто безразличная, но и оставляющая после себя «выжженную землю», — некую, хотя, быть может, и рационально, даже очень эффективно устроенную, удобную техно–среду, но ценностно опустошенную, выхолощенную, очищенную от богатств живой конкретности, от ее диалектики… Он есть производительмертвыхвещей, создатель практически реального царства аксиологического нигилизма. Однако выжигая вокруг себя что бы то ни было над–вещное в действительности и опустошая ее, реально разрушая ее ценностные измерения и качества, он тем самым также исебя лишаеттого питающего субъектную жизньистока,из которого он мог бы почерпывать и пить неиссякающее богатствоболее высоких уровнейдействительности, более тонкие содержания. Ведь в пустыне мертвых вещей просто–напростонечего распредмечивать,кроме все новых материалов и средств — веществ, физикалистских энергий и нейтральных информаций. Последние годятся только для расширениянизшего бытия,только для пополнения совокупности инструментальных вооружений и оснащений, но уже не годятся для не–технического, над–утилитарного развития и совершенствования самого человека–субъекта. Так, индивид–атом посредством своего абстрактно–всеобщего, безразличного труда сам же и отсекает от себя те предметные возможности субъектного восхождения, которые он мог встретить в действительности и распредметить — но только уже не в качестве средств. Отношение к миру как к совокупности средств умервщляет его.

Сама предметная деятельность, становясь безразличным, абстрактно–всеобщим трудом, претерпевает ряд глубоко извращающих ее сущностныхсмещений,илипереориентаций.Их можно подытожить следующими тремя пунктами.

Во–первых, происходитсмещениеглавенства и преобладания от распредмечивания к опредмечиванию — вплоть до почти полного поглощения вторым первого. Важным и господствующим процессом и мотивом становится — утвердить предметно, закрепить, консолидировать, а может быть, даже и пытаться увековечить все то, что составляет сгруппированное вокругсвоихинтересов достояние. Важно датьсебеадекватное выражение, навязать его миру — наложить на действительность свое собственное своецентричное Мерило Всем Вещам. Подобно тому как в свое время делали палимпсест: брали книгу старинных притчей и, замазав или соскоблив старый текст, писали на пергаменте о своих беспутных приключениях или торговых расчетах, — точно так же и всю Великую Книгу Действительности пытаются «заасфальтировать» и навязать ей свои собственные, служебно–удобные формы и структуры. Опредмечивание в его безмерной гиперболизации за счет распредмечивания становится процессом вытеснения неугодной действительности, которая породила неблагодарного человека, — своей собственной, посредством которой субъект в максимальной степени адекватно выражает самого себя как самодовлеющий центр мира. Такое засилье самоопредмечивания на деле, конечно, предполагает, что в прошлом субъектом было кое–что почерпнуто из действительности через ее распредмечивание, но затем произошло его замыкание насвоихдостояниях. И тогда субъектный прогресс потерял внутреннее многомерно–качественное самоизменение, стал все более количественным, центробежно ориентированным, объектно–вещно–активным.

Во–вторых, относящийся ко всему окружающему миру как фону и средству для своего самоутверждения и самовыражения, тем самым также и к своим собственным сущностным силам, которыми он себя опредмечивает, относится как к средствам, низводит их до «пособия», пригодного для, употребления, ориентированного и направленногово вне,лишь центробежно и по сути дела объектно–вещно. Так сущностные силы из способностей к внутренней и многомерной работе общительности превращаются в силы объектно–вещной активности, а тем самымлишаются своих ценностных качеств, аксиологически опустошаются.В особенности и отношение использования и эксплуатации чего бы то ни было, или утилитарного употребления (о котором речь пойдет ниже)—отношение, построенное на абсолютизации и универсализации реального поля полезностей, — обращается индивидом–атомомвнутрьсвоего субъектного мира, так что его гордое своезаконие и своемерие находят себе логичное продолжение в напористом, ни с чем не считающемся использовании самого себя, в позиции самоутилизации, в изнашивании и израсходовании, в беспощадном«прожигании» также и своих сил —ради того своецентристского эффекта, для достижения которого он готов ничего не пожалеть и не остановиться ни перед чем, ни перед какими табуирующими нормами.

В–третьих, низведение предметной деятельности дотруда–средствасоздает извращающее и коверкающее всю субъектную жизньпротивопоставление трудностей,проблемных задач, которыми она могла бы истинно питать себя как объективным смысловым наполнением, с одной стороны, и своим собственным существованием, выносимым за пределы всех «невыносимых» трудностей и проблем, — с другой. Уже это само по себе делает такое существование, замкнувшееся в своей непроблематизируемости и консерватизме самотождественности,псевдосубъектным,подменяющим истинную наследующе–креативную субъектность. Но эта подмена не остается лишь внутренним частным делом изолированного одиночки–отщепенца. Она активно распространяется во вне, заражая все пространство далеко вокруг себя — через свои предметные воплощения, через результаты труда. Ибо если труд стал для индивидатолько и исключительно средствомдля его атомической «жизни», противопоставленной труду, то и сам процесс опредмечивания выхолащивается и грубо извращается. Он собственно и поддается неимоверной гиперболизации лишь в этой его извращенной, выхолощенной форме. Главное — в нем полностьюгасится субъектная самоадресованность,то, что в обиходе называют часто «самоотдачей», но что на деле есть также и глубочайшее самообретение. Из процесса опредмечивания выходят наружу, в качестве массовой конечной продукции,вещи мертвые, бесплодные и холодные,такие, в которых никто не стремился дать себе самому живое продолжение и в которыеникто не вложил себя самого,свою адресованную всем другим общительную сущность, свою щедрую душу, свою неугасимую смысловую энергию. Так труд–средство порождает колоссальные нагромождения бездушного и бездуховного выполнениявещей–результатов,каждая из которых хотя и вполнесоциальна,ибо произведена по правилам общественного производства, но тем не менее — в глубоком смыслебессубъектна.Хотя такая вещь тоже есть «запись» в книге исторической, но скорее отрицательная и даже отрицающая ценностно–смысловую устремленность.

Поэтому и результативность труда–средства, или его вещнаяэффективностьповышается по законухитрости и «экономии» —экономии собственно человеческого содержания и призванной нести смысловую самоадресованность создателей наполненности их труда субъектными качествами. Складывается и закрепляется в виде своего рода традиции переориентация с живого процесса на голый, безразличныйрезультат сам по себе,на мертвую вещь, в которой якобы и заключается единственный и полный «деловой» итог процесса труда. Отсюда — хитро–экономная логика: получитькак можно большеформально удовлетворительных, стандартно–посредственных безличных результатов, но в то же времякак можно меньшевложить себя как личность, как субъекта. Таков принципмаксимумавнешнейпродуктивности при минимумевнутренней самоотдачи, сущностной причастности. Трудовая деятельность превращается в своего родаделовое, рациональное «искусство» отделыватьсявнешними, отделимыми, вещными или вещеподобными («идеальными»)результатамиот необходимости субъектно–личностного участия, как бы «покупая» ими право на изоляцию своего самозамкнутого «я», или, вернее сказать — псевдо–Я. Человек даже привыкает на работе, в деловой и официальной обстановке никакими внутренними атрибутами субъектности вовсе и не присутствовать, оставляя «у себя дома» всякую, еще сохранившуюся, быть может, от детства, человеческую душевность, над–ролевую инициативность и отзывчивость, духовную широту совести и прочие, им подобные «вне–служебные» достояния. Но что не присутствует, то и не может быть вложено в продукт труда и стать его опредмеченным над–эмпирическим качеством. Так строится бессубъектный мир безразличных вещей, образующих удобоустроенную цивилизованную пустыню, особенно в гигантских городах буржуазного типа.

Безразлично–атомистические связи и соответствующий им безразличный абстрактно–всеобщий труд ежедневно и ежечасно продуцируют обще–социальную систему взаимодействий, непрерывно напитывают ее отчуждаемой энергией, непрестанно воспроизводят все детали и передаточные механизмы социальной регуляции и господства. «Каждый обслуживает другого, чтобы обслужить самого себя; каждый взаимно пользуется другим как своим средством… каждый достигает своей цели лишь постольку, поскольку он служит средством для другого… только будучи для себя самоцелью…»[546]. Так хваленая и гордящаяся собою автономия атома своецентриста, как оказывается, можеткупить себеправо быть центром мира и самоцелью не иначе, как повседневным, регулярнымунижением себя до самого низшего уровнябытия — до лишенного ценностных качеств,вещного средства,до функционально–служебного инструмента. Здесь имеет место «полагание себя как средства, или как обслуживающего, лишь в качестве средства для того, чтобы установить себя как самоцель, как господствующий и доминирующий фактор… эгоистический интерес, не осуществляющий никакого вышестоящего интереса»[547]. Но именно поэтому каждый атом вынужден не только встречать в каждом другом позицию, полностью отрицающую его собственную автономию и своецентризм илиусловнопризнающую их в форме взаимной компромисснойсделкио двусторонней утилизации друг друга, а еще и невольно участвовать вместе со всеми в формировании всесторонней взаимозависимости всех атомов по логике бумеранга, по логике самоотчуждения. Здесь «всеобщий интерес есть именно всеобщность эгоистических интересов»[548]. Это — всеобщность, как бы вынесенная за скобки каждой индивидуальной ответственности и ставшая предметом, от котороговсе поголовно отреклись как от чего–то чуждого, до чего им нет никакого дела.«Общественный интерес… не является мотивом, а осуществляется, так сказать, за спиной рефлектированных в самих себя отдельных интересов»[549].

Из множества утилитарных жизненных позиций непрерывно складывается суммарно–общественный порядок, пронизанный принципом взаимной пригодности для использования — порядок, построенный по логике сделки, по логике извлечения заранее требуемого утилитарного эффекта, по логике эксплуатациикаждым всех и всеми каждого.«Так же, как для человека все полезно, он и сам полезен, и равным образом его определение — сделаться общеполезным и общепригодным членом человеческого отряда»[550]. Так, полезность перестает быть всего лишь способом подчиненного отношения служебно–технической вещи к человеку, вынужденному в определенных ограниченных пределах эту вещь всего лишь использовать — принести ее в жертву, — и распространяется на все без исключения связи между человеком и миром, т. е. универсализуется и заслоняет собою абсолютно все. Таково, «выражаясь более вежливо: всеобщее отношение полезности и годности для употребления», а менее вежливо — «всеобщая проституция»[551]. Капитализм явился для К. Маркса классическим выразителем и претворителем вытеснения всякой связи и подмены любых уз одной лишьсвязью–сделкой,связью взаимной нивелирующейпродажностивсего, что вступает в связь, т. е. не локальной уступки, авсезахватывающей самопродажности.Ибо вступающие в связь–сделку безразличные атомы именносамих себяполностью ввергают в стихию беспощадного употребления, не знающую никаких останавливающих границ и не признающую ничего для себя неприкосновенного, ничего святого. Капитализм создает «систему всеобщей эксплуатации природных и человеческих свойств, систему всеобщей полезности; даже наука, так же как и все физические и духовные свойства человека, выступает лишь носителем этой системы всеобщей полезности, и [в ее сфере] нет ничего, кроме самого этого круговорота общественного производства и обращения, что выступало бы каксамо по себе более высокое,само по себе правомерное»[552]. У знаменитого в свое время фильма, повествующего о судьбе человека, ставшего всего лишь носителем кинопродуцирующей машины и принесшим себя в жертву погоне за общеожидаемым эффектом, в качестве названия был взят лозунг–пароль системы полезности —«Все на продажу!»(А. Вайда).

Человек делает себя средством изготовления и получения безразличных внешнихрезультатов[553], которыми он надеется «отделаться» от какой–то возникшей перед ним задачи–трудности и тем самым оттолкнуть ее от себя прочь, ни мало не принимая ее внутрь себя. Эффективностью и нормативной «стопроцентностью» этих результатов он хотел бы совершенно закрыть, замуровать задачу–трудность, которая нисколько ему не дорога, не люба, но, напротив, чужда и враждебна. Задача–трудность есть то, против чего он борется, на что ведет наступление и что стремитсяперехитрить, победить, обезвредить —посредством безразличных результатов. Последние он не только отделяет от себя, как что–то внешнее ему, «отскочившее», но и придает им вектор,противоположныйсвоему собственному: вовсе не они ему нужны, атолько лишь свой успехв их получении, успех в «отсылании» их от себя ради связи–сделки. Но отказываясь продлевать себя самого и вкладывать свою душу в свои результаты–детища, как в воплощение своейсубъектности,он тем самым не только не возвышает себя, но обращаетсебя в средство своих средств,в раба вещей–результатов, признаков–показателей и т. п. Пытаясьоткупитьсярезультатами от внутренней сопричастности другим и остаться при своем «интересе», он тем самымраспродает и закладывает самого себя.Ибо логика связи–сделки между безразличными атомами всегда заключает в себе начало Фаустова «предания души»: сделка с Мефистофелем есть символ своецентричного, на хитрости построенного отношения к миру посредством связи–сделки, т. е. замкнуто–атомистского вообще.

Конечно, безразличие и хитрая утилитарность индивида–атома ко всему миру вне себя не может в конечном счете не вернуться к нему же обратно — по логике бумеранга — и не явиться ему как заслуженная им и сложенная им самим самоубийственная его судьба. Но как долго может длиться процесс складывания и многократного осложнения такой судьбы в условиях далеко заходящего социального опосредствования ее судьбами других атомов?.. Чем глубже социальная «болезнь» атомизации и чем отягощеннее ее ход, тем дольше кажущийся вечным процесс предрасплатного «процветающего» существования и состояния наглой вседозволенности… Голоса леденящего безразличия каждого к каждому складываются в суммарное эхо, и вот тот самый «общий интерес», до которого никому дела нет, как до своего, те самые заботы об общем благе общества, которые преданы всеми и каждым как чужие и чуждые, возвращаются к каждому, но уже не как взаимное благо, а как слепая принудительная сила социальной отчужденной системы атомарных связей.

На материале буржуазного общества К. Маркс показал, как безразличие самозамкнутых атомов не только питает своей отчужденной энергией всю систему их связей в целом, но и оказывается само включенным в общий социальный механизм контроля и регуляции, приводящий в движение каждого индивида. Коварная негативная диалектика этого социального механизма такова, что, ежедневно и ежечасно аннулируя высокомерный своецентризм каждого атома и утверждая за спиною у него неоспоримый своецентризм отчужденной системы как целого, этот механизм в то же время столь же постоянно воспроизводит у каждого атома его позицию безразличия и своецентризма. Более того, подобная позиция еще и усиливается, усугубляется, непрерывно подпитываемая именно в ее сосредоточенности только на себе, в ее изоляционизме. Чем более холодным ко всему миру вокруг и озабоченным только одним собой делается индивид, тем он лучше подходит под влияние механизма регуляции по логике сделки и тем полнее продает себя ему. Этот механизм пролагает дорогу господству системынадиндивидом именно тем, что поддерживает в индивиде притязание быть монопольным господином своей судьбы, не только не признающим ничьей причастности к ней, а и не упускающим случая навязать свою монополию другим и вмешаться в их жизни… Так взращивается конкурентно–экспансивный и агрессивный своецентризм каждого против каждого. Та самаяиндивидная исключительность,которая ставит каждый атом в центр мира и превозносит его в качестве единственно достойного, утверждается именно для того, чтобы — опять–таки за спиною у каждого —исключитьего субъектность и подчинитьобъектно–вещномууправлению извне. Та самая ни с кем не делимаяавтономия,которая исходит только из своего закона, своего суда, своего мерила для всех вещей и своей воли, оказывается всего лишь завлекательной поверхностью, всего лишь слепым состоянием услажденного опьянения, за спиною которого руками хваленой «свободной воли» атома осуществляется именногетерономияобщественного распорядка. Та самая гордаясуверенность,которая притязает решать все только сама, ни с кем не советуясь в своем жизненном выборе и не принимая никаких авторитетов, никакой взаимности, никакой обязательности, никакой верностидругим[554],служит тем более прочному изъятию из–под контроля индивидов–атомов всех общественных дел, от которых отреклась их «частная» суверенность, а тем самым — претворениюманипуляциитакже и их «частной» волей. Иначе и не может быть, ибо индивидная исключительность, замкнутая автономия и гордый своецентризм с самого начала несут в себе свое самоотрицание.