Цитированная выше К. А. Абульханова–Славская отличается как раз тем, что не только участвует в возведении активности в сверх–категорию, а сама же являет нам то замечательное и драгоценное содержание, которое — как и все подобное у других авторов и в других областях культуры вообще — нуждается в защите от посягательства нивелирующих и уплощивающих рассудочных сверх–абстракций. Ведь понимание человеческой свободы, творчества ценностей и общения в их конкретности предполагает избавление от таких форм, которые — возможно, вопреки нашим надеждам — несут с собой ситуативность и функциональность… Поистине наши категории пока что весьма несовершенны и порой даже жалки перед лицом неконцептуализированной высокой духовной культуры и глубинных потенций индивидуальности[260].

Прежде всего надо, конечно же, вырваться из плена пагубных смешений смыслов. Видимо, тоже движимая такой озабоченностью, К. А. Абульханова–Славская сама призывает на помощь различения: «Когда мы говорим об активности личности, то часто не различаем ее интегративных… качеств от активности… как общественной позиции… и, наконец, от активности как способности к саморегуляции…» Взятая в этом последнем смысле, «активность личности — это уже самоорганизация, саморегуляция, формирование личностью себя как субъекта деятельности»[261].

Однако, если уж проводить необходимые различения, то должен получиться перечень, дополненный еще кое–чем существенным. Он таков:

А.Общее естественнонаучное понятие активности.Широкая применяемость этого понятия в естественных науках и во всяком натуралистическом или подобном ему вещно–техническом рассмотрении, отвлекающемся от культуро–исторических проблем и берущем активность безотносительно к таким проблемам, оправдана именнострогой узостьюего. Оно подлежит специальному анализу в следующем параграфе.

Б.Активная общественная позиция,или, как принято говорить, — активная жизненная позиция. Когда это выражение употребляется в надлежащем социально–политическом значении, последнее всякий раз достаточно ясно детерминировано всем идеологическим контекстом и отнюдь не дает оснований для перенесения его куда–то за пределы такого контекста или для «метафизических» или иных вольных экстраполяций и перетолкований. Главное, что стоит за этим значением, — это социально–политическая, в том числе и классовая, и идеологически–партийнаясоциальная направленность[262].

В связи с этим важно иметь в виду следующее. Никто не должен прибегать к подобному выражению лишь формальнословесно, по ритуальной инерции или ради некоторой корысти, ради выигрышности звучания. Если уж кто завел об этом речь, то он должен искренне вложить в данную формулу действительное устремленное содержание своей деятельной жизни, а именно:

—   заботливую участливость и бескорыстную самоотдачу, неуклонное трудолюбие;

—   осмотрительно–щедрую и терпеливую энергичность при радостном приятии посильных трудностей;

—   несгибаемую принципиальность и нравственно–сдержанный энтузиазм, ориентированный на созидательную помощь свободному развитиюкаждогочеловека: «свободное развитие каждого является условием свободного развития всех»[263]. Этой жизненной позиции чужда самореклама — демонстрация своих заслуг, — а равно и манера склонять всуе высокие символы. Ей свойственна экономия средств выразительности ради подлинности поступков. Но если ей приходится высказывать себя посредством общих формул, то она побеждает отвлеченность любой из них достоверностью своего поступка и его духовного смысла.

В. «Активность», взятая как эквивалент внутреннего самоопределения и самовоспитания, включая саморегуляцию и психологическую самоорганизацию. Если под таким наименованием подразумевается именнообъектно–вещнаяактивность (т. е. такая, для которой предмет —толькоценностно незначимый и безразличный объект–вещь), но только обращенная субъектом на самого себя, то оно — даже и без кавычек — оправданно. Однако отнюдь не оправдано само такое обращение. Ибо с его помощью или посредством него никакое действительное самоопределение и самовоспитание не претворимо, и вместо этого может получиться либо эффект разрушения внутреннего мира, либо некаябутафория,некая маска, его собою заслоняющая (см. об этом также в параграфе: «Объектно–вещная активность как «принципиальность наоборот»»…).

Если же, напротив, имеется в виду настоящая, живая работа субъекта над самим собою, — т. е. постепенное и диалектически тонкое «полное вырабатывание внутреннего человека» (К. Маркс)[264], — то в этом случае никакие навыки при «активности» не смогут исправить неадекватности подобного словоупотребления. Оно столь же неудачно, как и называние экономическим термином «рабочая сила» того, что на деле есть именно субъективнаясущностнаясила во всеобщем философском смысле.

Г. Активность субъекта вгносеологическомсмысле: «Логический образ предмета, отражение предмета в логической связи научного знания мы получаем лишь в той мере, в какой… в нем уже есть объективированные отложения человеческой деятельности, общественно… закрепляющие понимание общего его строения, категориальной его структуры… Мы можем обнаружить активность мышления как субъективной деятельности, наличие в нем активных познавательных средств, всеобщих форм познавательных действий… Активность — это всегдаизменение,производимое или предметно создаваемое исследователем в опытном объективном содержании и предшествующее отражение как новому, более глубокому знанию. Изменение может быть чисто мысленным… а может быть воплощено и в материальную организацию… что маскирует логическую природу этого акта изменения»[265].

Гносеологическая активность субъекта в этом замечательно четком ее изображении позволяет в наибольшей степени вникнуть в присущую ей кореннуюдвусмысленность.В самом деле, всякое новое познавательное обретение здесь выступает какпредуготованноеи обусловленное всем былым историческим опытом культуры человечества, сжатым и отлитым во всеобщие категориальные формы деятельности. Именно будучи подключенным к этому опыту и вошедшим внутрь его тенденций, субъект получает способностьзаранее изменятьи направленно обрабатывать или переорганизовать либо преимущественно свойобъект,дабы тот становился дальнейшим продолжением прежних тенденций накопленного опыта, а заодно — как побочное следствие — и самого себя,либопреимущественносамого себя,дабы прежде всего самому делаться максимально уподобленным встречаемому предметному содержанию, внутренне родственным ему, могущим создать продолжение не себе, но именно ему. Какая же из этих двух альтернатив утверждается?

Притязание наобъективностьпрошлого опыта и его подытожений в виде категориальных форм предполагает, по меньшей мере в истекшей культурной истории, вторую альтернативу: приятие человеком в свой общественно–культурный мир встречавшихся ему внечеловеческих мер и сущностей и построение своей жизни в согласии с ними[266]. Тогда получается так, что по сути дела имеющаяся у человечества его собственная универсальнаямераего отношения к миру, его собственное эталонное мерило, свойственное определенной культурной эпохе, есть не что иное, как синтез усвоенных им мер прежде встреченных предметных содержаний, включая также и все то, что человек встретил и раскрыл в своем непосредственном бытии… Однако в своей явно артикулированной формулировке концепция гносеологической активности субъекта резко противоречит тому, что она сама же предполагает своими притязаниями на объективность.Активностьюакцент ставится именно на изменении главным образомобъекта:от последнего все настойчивее и жестче субъекттребует,чтобы тот укладывался в уже сформированные тенденции познавательной и вообще человеческой культуры и отвечал ее собственному способу развития, ее собственному мерилу–эталону. Чем богаче прошлый опыт, спрессованный в категориальные формы, тем интенсивнее и глубже может проникать субъект в предметное содержание на таком общественно–свомерномпути — пути господства и освоения мира. И тем в большей степени предуготовляющая обработка объекта, приемлющая его только в качестве уложенного в заранее выработанные формы парадигмально определенного способа развития,относительнооправдывает себя[267]. Ведь человек при этом навязывает действительности не просто какие–то свои доморощенные, но взятые у нее же самой и затем универсализированные определения и закономерности…

Так категориально оформленный прошлый опыт, который сам по себемог бы,по мере возрастания его богатства, все больше раскрывать иразмыкатьсубъекта, вопреки этому обращается на укрепление и придание все большей устойчивости парадигмально определенному, не проблематизируемому способу развития. Тем самым все прочнее закрывается изамыкаетсяв этом опыте его обладатель — общественный человек. В конце концов, на практике такая тенденция привела бы к настолько полной переработке всякого нового опыта в соответствии с готовыми общечеловеческими эталонами — мерилами и направлениями развития, — что у человека осталась бы только иллюзия встречи с новыми объектами. Вместо них он имел бы дело уже только со своими собственными объективированными «проекциями» — заместителями предметов. Человечество достигло бы тогда состоянияколлективного аутизма, или насыщения.

Все это ставит нас перед вопросом: что же все–таки вынуждает или склоняет субъекта переносить акцент на изменение объекта? Не сам ли субъект–объектный принцип? Не он ли несет ответственность за тенденцию к коллективному аутизму? Если нам дороже всего объективность не только прошлого, аи будущего опыта,и его разомкнутость навстречу всей беспредельной объективной диалектике, то формула «гносеологическая активность субъекта» оказывается лишь дезориентирующим иносказанием длядеятельностногохарактера субъекта в познании и в культуре вообще. Если же нам дороже неприкосновенность и непроблематизируемость исторически определенного способа развития — свое собственное эталонное мерило, — то выражение «активность» вполне уместно. Но тогда за гносеологической активностью нельзя не видеть активность бытийственную,онтологическую,с ее притязанием наизначальностьи принципиальнуюневзаимностьс объективной диалектикой Вселенной.

Д и Е. Активность субъекта вэстетическомиэтическомсмыслах. Современному цивилизованному обыденному сознанию такая активность представляется чем–то совершенно естественным, само собою разумеющимся. Однако эта кажущаяся естественность имеет за собою определенную предпосылку, а именно —дезонтологизациюхудожественных и нравственных качеств и ценностей. Последние не признаются действительными «измерениями» самой объективной диалектики и объявляются монопольной принадлежностью человечества, а, скорее, человеческой субъективности. В этом заключаются тревожные симптомы социально–коллективного аутизма и аксиологического нигилизма ко всей внечеловеческой действительности (о питательной почве этих социальных болезней речь пойдет в следующей главе, посвященной концепции овещнения).

Этой дезонтологизации красоты и вообще ценностных атрибутов объективной диалектики резко противостоит кардинальной важности тезис К. Маркса, гласящий: человек созидает «также и по законам красоты»[268]именно в силу того, что он умеет производить не так, как это делает животное — сообразно мересвоеговида, — но сообразно мерам самих же встречаемых им предметов, т. е. благодаря своей верностиобъективным началам красоты мира,каков тот есть в себе и для себя. Точно также и нравственная культура человечества подрывает свои глубочайшие неиссякающие истоки, если она не находит во внечеловеческой действительности нечто несравненно большее себя самой и беспредельно ценимое, чему человек бесконечно обязан своим бытием и чему призван посвятить все свои высшие устремления.

Если человек вовсехизмерениях своего бытия и во всех сколь угодно далеко уходящих взлетах своего творчества происходит не от самого себя, а от беспредельной объективной диалектики и если человек исторически илогическив каждый миг начинает не с самого себя, то его деятельность есть всегда прежде всего преемство и распредмечивание. И тогда здесь «активность» есть неудачная метафора или грубая карикатура на лишь один из аспектов деятельности — опредмечивание. Если же и тут «активность» утверждается вполне продуманно и всерьез, то за нею опять–таки не может не стоять активность онтологическая.

Ж. Активность вметафизическн–онтологическомсмысле есть до самого конца последовательно додуманнаяобъектно–вещная активность. Она не останавливается перед тем, чтобы провозгласить себя и на практике сделать себяабсолютно изначальной.Тогда она есть самооткровение антропоцентризма или своецентризма вообще. Но это уже предмет для более специального рассмотрения в дальнейшем[269].

Наконец, 3. «Активность»безкакого–либо продуманного смысла, а просто как ходкийэпитет,похвальный безотносительно к основаниям для похвал или легко употребимый благодаря эффекту лингвистической инфляции. Иногда соединяется с другим в двойной эпитет, например: «творческая активность», и тогда звучит скорее как междометие. В отличие от непритязательных понятий, из которых каждое, будучи на своем месте, что–то фиксирует, прочерчивает какие–то границы и тем самым что–то одно утверждает, а другое отрицает[270], этот эпитет не знает границ. Он приносит не упорядочение, а хаотизацию. Так подменяется:

—   энергичная дееспособность — шумной суетливостью; — надежная исполнительность — слепой напористостью; — усиленная старательность — усердием не по разуму;

—   плодовитая результативность — подменой целей средствами;

—   зоркая сосредоточенность — тупым фанатизмом;

—   находчивая смекалка — пронырливым ловкачеством;

—   терпеливая настойчивость — нетерпеливой агрессивностью;

—   заботливая участливость — бесцеремонностью;

—   осмотрительная инициативность — авантюризмом и легковерной увлекаемостью[271];

—   деятельноеслужениеценностям и высоким принципам — обращением ценностей и принципов в нечтослужебное,в удобное пособие и средство.

Отсюда понятно, что такая «активность» предпочтительна в наименее «творческом» ее варианте.

Однако этот карикатурный феномен по–своему поучителен тем, что указывает на внутренюю связь между понятием и практикой гипертрофированнойобъектно–вещнойактивности, с одной стороны, и перевертыванием принципиальности: не человек служит чему–то высокому, а наоборот, высокую символику или ритуальные признаки ставит себе на службу. Об этом речь пойдет в специальном параграфе. А сейчас — подышим воздухом строгой естественной науки.