Эта весьма разнородная внутри себя сумма настроений и идей, причем скорее именно настроений, чем идей, достаточно концептуально оформленных, объединяется одним общим пунктом: утверждением безусловной способности индивида (или группы индивидов, что не меняет существа дела) исходить, как из абсолютно автономного, первичного начала, из своих непосредственных активных требований к миру, простирающемуся вокруг. Эти–то требования к миру, более или менее грубо навязываемые ему и всем его обитателям, не спрашивая их и не считаясь с ними (кроме разве всяческих несущественных аксессуаров), и полагаютсясущностью творчества.Это — своего рода обновленнаямифологема об эманациииндивидом всего того, что он сам решил «сотворить» над действительностью, — во вне себя: то ли поступок, то ли произведение, то ли просто акт «самовыражения»… Вот одно из самых ясных и недвусмысленных, не замаскированных никакими оговорками изложений такой позиции: «Креативность, вносящая в мир свои произведения, которые содержат совершенно новые элементы, или хотя бы новые идеи или ранее неизвестные комбинации, может быть лишь эманацией из чистой индивидуальности, которая вовсе не есть просто интернализация элементов, встречающихся во внешнем мире». Эта чистая индивидуальность и ее внутренний мир «не есть ни отражение, ни продукт организма или природы, ни эффект влияния общества и культуры, но есть мир, созданный одной только индивидуальностью–для–себя…»[152]. Сказано это, как видим, с прямотой, достойной традиции польского революционного антропотеиста Хенрика Каменьского, провозгласившего свое «Сrео ergo sum»[153].

Но обычно эта авто–активистская тенденция проявляется посредством гораздо более скромных, кажущихся банальными положений, из которых самое распространенное получается простым перевертыванием формулы стимул → реакция: индивид в творчестве есть сам себе стимул, а во вне он адресует своиакции.Если прежде говорилось об адаптационности, то теперь утверждается обращенная формула адаптивизма: не среда вынуждает человекаприспосабливатьсяк ней и ее требованиям, но наоборот,человек сам приспособляет среду к своим собственным требованиям[154],т. е. формула анти–адаптивизма. «Учитывать» же объективные законы действительности эта позиция отнюдь не отказывается и даже рекомендует, но только по логикехитрости —ради практического выполнения изначально субъективистских требований. За возможность добитьсясвоего —вот за что уплачивается сходная цена объективности в границах средств.

Исторические корни авто–активизма подлежат специальному рассмотрению в дальнейшем — в связи с типологией социальных связей. Однако вряд ли можно забывать о том, какое место он занимает — в качестве наследника, — хотя бы и бессознательно, — буржуазно–атомистического и индивидуалистски–ренессансного «типа» человека, а также так называемой «фаустовской души»[155]. Столь же важно иметь в виду и такие концептуализации крайнего авто–активизма, как у Дж. Джентиле — в его философии «актуализма»[156], возводящей посредством чрезвычайно высокопарной риторики вполне земные авторитарные действия — в «чистый Акт», в нечто Абсолютное. Надо принять во внимание и иные участки пестрого авто–активистского спектра — такие, как, например, футуризм, авангардизм, или как лево–экстремистская проповедь абсолютного нетерпения и немедленного действования любыми средствами, вплоть до контр–культуры, до самых нигилистических вариантов анархистски–гедонистической идеологии. Не забудем также и о Франкфуртской школе, а особенно о так называемойфилософии праксиса,которая проповедовала ни перед чем не останавливающееся и не желающее знать никаких объективных мерил или объективных ценностей над собою, исполненное безмерной гордоститворчество человеком самого себяи своего мира как «мира праксиса»[157]. Всю эту многоликую авто–активистскую тенденцию насквозь пропитывает субъективистское состояние глубокогозабвениякорней и даров, которые человек безвозмездно получил и получает в своемдо–деятельностном, до–свободном бытии —как в свой до–исторический период, так и на виртуальных уровнях своей нынешней жизни.

Это — состояние онтологической неблагодарности миру и его беспредельной диалектике, состояниеотказабыть обязанным ей своим происхождением, своим генезисом, могущим продолжаться неограниченно вперед и вверх: бывшее дитя Вселенной отрекается от взрастившего его лона и мнит себя существом «самопорождающимся» в «чистом Акте».

В противовес всей этой субъективистской тенденции куда как мудро звучат слова мыслителя, одаренного зоркой внутренней наблюдательностью: «Многократно возвращаясь к основному началу нашей духовной деятельности, к тому, что вызывает наши мысли и поступки, невозможно не заметить, что значительная часть их определяется чем–то таким, что нам отнюдь не принадлежит, и что самое хорошее, самое возвышенное… из происходящего в нас вовсе не нами производится»[158]. Однако даже если что–то уже успело стать для нас обретением, вполне сознательно принятым нами внутрь себя, т. е. опосредованным нашей волей, нашей деятельной свободой, нашим судом совести и если благодаря этому мы сумели приобщиться к его истоку, то все же такое обретение наше вырождается в нас в некий мертвый груз и «усыхает» в нас до формальных следов–знаков, коль скоро его жизнь в нас не поддерживается междусубъектным общением… Человеческие дремлющие потенции активизируются и обогащаются дарами лишь тогда, когда для человека его жизнь превращается из преимущественно поглощающей в щедро излучающую и когда емуесть комуадресовать себя… Авто–активизм же исключает процесс сущностной встречи: чем он экспансивнее, чем безудержнее его агрессивность, тем больше он сам себя замуровывает внутри своей собственной, спроецированной во вне и навязанной миру ограниченности.