Заметные шаги в сторону междусубъектных отношений наблюдаются среди исследователей, многие из которых принадлежат к психологической школе С. Л. Рубинштейна. Так, согласно К. А. Абульхановой–Славской, «важнейшей задачей психологии является актуализация марксистского понимания деятельности как неотторжимой от субъекта… и субъект–субъектных отношений». Она прямо и четко возражает против возведения субъект–объектных отношений в «единственные» и утверждает междусубъектность как методологическим принцип[222], достойный стать не менее фундаментальным, чем субъект–объектный То же мы находим и у Б. Ф. Ломова, который настаивает на самостоятельности этого принципа как дающего методологическое обеспечение и придающего правомерность тем исследованиям в области психологии общения, которые выдвигаются на первый план в этой науке. Категория общения здесь «становится своеобразным «логическим центром» проблематики». А это, в свою очередь, «требует, видимо, разработки нового понятийного аппарата по сравнению с тем, который сложился в существующих концепциях деятельности»[223]. Однако, к сожалению, некоторые авторы пока что озабочены скорее лишь ограниченной,локальнойформой претворения междусубъектного принципа — в пределах так называемого «индивидуального уровня бытия» (К. А. Абульханова–Славская), в процессах так называемой коммуникации, за которыми далеко не всегда скрывается истинное общение и т. п.[224]Выходя за пределы такой локальной формы, Б. Ф. Ломов подвергает критике редукцию к субъект–объектной схеметакжеи процесса деятельности[225].

Многообещающим и весьма перспективным направлением в общей и в педагогической психологии следует признать то, которое изучает становление субъекта и весь воспитательнообразовательный процесс как пронизанный от начала и до концаобщениеми как имеющийпроблемнуюприроду (А. М. Матюшкин и др ). Здесь еще более последовательной делается ориентация на междусубъектность как принцип. Сама деятельность понимается как сущностно взаимная, как претворяющая логику взаимной субъектной со–причастности и как несущая в себе «диалогическое общение» — «интериндивидуальный, межличностный процесс», в котором раскрываются новые, более высокие и глубокие уровни рефлексивной саморегуляции[226]. Это направление изысканий незаменимо ценно для диалектики творчества.

Сами психологи приходят к собственно философским проблемам — проблемам онтологического смысла творчества — там, где они обсуждают изначальные и глубинные условия его возможности вообще. Такова тема соотношения между фантазией и открытием. Обычное понятие о фантазии заключает в себе отход прочь от действительности и устремления, проникнутые не только независимостью от нее, но и логикой «вопрекизма», или своего бытия «наперекор» миру. Так, А. И. Розов предполагает, что всему творческому процессу как таковому имманентна фантазия именно в смысле, как осторожно говорит он, «некоторого… пренебрежения самой реальностью»[227]. Против этого возражает А. В. Брушлинский: «Творчество — это не игнорирование реальности (хотя бы только частичное), а наоборот,максимальновозможное в данных условияхнаиболееглубокое проникновение в объективную реальность»[228]. Пафос этого возражения и ориентации на верность действительности заслуживает в общем и целом всяческого одобрения. Однако ведь собственно творчество как раз и отличается тем, что онопревышаетуровень ипереходитграницу прежних, доступных возможностей, т. е. что оно делает то, что раньше было относительно, или историческиневозможными что находилось по ту сторону сферы доступности для человека–субъекта — доступности не только технической и объектно–познавательной, а и ценностной… Тогда–то и возникает проблема, как может и должен субъект переходить («трансцендировать») такую историческую границу? И во имя чего? Ради только самого себя — как индивида или как коллектива, как всего человечества, — т. е. антропоцентристски? Или ради всей универсальной действительности, включая и человечество?Вопрекиилиблагодарявсей ее объективной диалектике? Иначе говоря, распространяется ли требованиеверностисамой действительности также и на собственно устремление к творческому трансцендированию своих пределов, на то,ради чегоиво имя чего или когооно предпринимается и совершается? Вот в чем вопрос…

Однако в том как раз и заключаетсяобычностьипривычностьне–творческого, внекреативного состояния субъекта, что подобные, кажущиеся чрезмерно радикальными и слишком тревожными, «метафизические» вопросы вовсе и не ставятся. Людям обыкновенно бывает свойственно предполагать, что какой–то,покавсе еще удовлетворительный ответ на них заранее заложен и содержится внутри их собственнойточкизрения или в той совокупности не подвергаемых сомнению предпосылок, на которых этаточказрения зиждется, — в исходном первообразце всего их поведения и мышления, в принятойпарадигмеих культуры. И в самом деле, до поры до времени, пока субъект обходится сравнительно малосущественными. не радикальными задачами и живет только ими, ничто, казалось бы, столь прекрасно ему не помогает в жизни, как его собственнаяточказрения,точкаопоры его самостоятельного бытия, его решений, его суда, его поступков. Помогает,еслиэта самая точка опоры уже заранее находится надостаточнойвысоте, а задачи, которые он принимает на себя, достаточно рутинны и вполне укладываются в его парадигму. Однако, начиная с того грозного для человеческой косности момента, когда самоудовлетворенная позиция и парадигма оказываются недостаточными, «ничто так не мешает видеть, как точка зрения»[229].

Согласно новейшим исследованиям по истории науки, собственно творческое видение как раз и отличается тем, что оноисходит уже не из точкии что творческому субъекту присуща иная структура или, вернее — иной способ организации: уже не точка–центр, а встречающиеся друг с другом устремленности — вот вокруг чего строится и непрерывно перестраивается динамичный мир субъекта–творца и открывателя. Проблемная ситуация обретает для субъекта явную креативность тогда, когда он оказывается «на пересечении разных традиций, соединив их в себе неповторимым образом». Эти традиции не только взаимно проникают друг друга в его личностном мире, но и помогают ему, будучи синтезированы в некое гармоническое целое, найти в поле исследования так называемый инверсивный, полифункциональный объект, или элемент предметной области. Его работа становится полипредметной — расположенной на стыке разных парадигм, в пространстве встречи их между собою. Важно только, чтобы эту потенциально возможную встречу сознательно организовал и методично провел творческий человек–личность, которого отличает именно возвышение над внутрипарадигмальными ролями, способность выбирать и преобразовывать их. Можно называть это «полифункциональностью» личности, как это делает цитируемый М. А. Розов[230]. Но лучше и точнее здесь термин:межпарадигмальность.Последняя и есть не что иное, как конкретизация междусубъектности и вместе с тем путь к раскрытию и постижению ее диалектики.