Большинство богословов считают, что экклезиология вплоть до нашего времени находится в “до-богословской” стадии. Не существует ни систематических патристических трудов, ни достаточно хорошо выстроенной экклезиологии. Во времена святых отцов Церковь была настолько очевидным источником жизни, что вопрос о ее природе даже не ставился. С другой стороны, Церковь в самой своей тайне весьма мало поддается всякому формальному определению. Отец Сергий Булгаков хорошо выражает это: “"Прииди и виждь»: только опытно, благодатно познается Церковь через причастность ее жизни”440. Потребность в определении этой жизни безошибочно свидетельствует об упадке церковного сознания и затемнении живого опыта.

Определения, предлагаемые в учебниках по богословию и катехизисах, являются “формулами применительно к обстоятельствам”441. Это не слово Церкви о себе самой, а случайный факт, используемый полемизирующими богословскими школами. Они имеют концептуальную, а не вероучительную природу. В противоположность этому, святоотеческие источники, дающие путеводную нить всякому исследованию в экклезиологии, ведут не к определениям, а кописаниюжизни Церкви, исходя из ее веры.

Нет понятия церковности, но есть сама она, и для всякого живого члена Церкви жизнь церковная есть самое определенное и осязательное, что знает он442.

Видимые учредительные формы, их социологический аспект, скрывают ее тайное сердце. Вера, “уверенность в невидимом” (Евр.13:1) его открывает и, не изменяя его невыразимой природе, провозглашает догмат: Церковь есть Тело Христово, она есть Пятидесятница, продолжающаяся на земле, она есть образ Святой Троицы, абсолютной Церкви трех божественных Лиц.