Начиная с эпохи крестовых походов, пораженный видением Святой земли и гроба Господня, Запад мистически вращается вокруг Креста. В пределе, долгое созерцание алтаря Грюнвальда (уже почти проповедь Лютера) потрясает, но сообщает трагическое ощущение отсутствия Бога. Восток же, который никогда не покидал Палестину, свою родину, углубляет свое догматическое видение и вращается вокруг славы Божией695. ВизантийскийВседержитель, хотя Он и отличается от смиренного евангельского Христа, потрясает Своим присутствием, наполняющим все.

Отметим самое главное: икона для Востока является одним из тайнодействий божественного присутствия, и ее освящение сообщает ей чудотворный характер: “Проводник благодати освящающей добродетели”696, местопребывание “фаний”697. Седьмой Вселенский собор четко заявляет:

Как через размышление над Священным Писанием, так и через представление иконы... мы воспоминаем о всех первообразах иприводимся к ним698.

И собор 860 г. добавляет:

То, о чем книга говорит нам через слово, икона сообщает нам с помощью красок и делает это для насприсутствующим699.

“Когда мои мысли мучают меня и мешают мне наслаждаться чтением, я прихожу в Церковь... Мой взор захвачен и приводит мою душу к хвале Богу. Я созерцаю мужество мученика... его пыл воспламеняет меня... я падаю ниц, чтобы поклониться Богу и молить Его через ходатайство мученика” (святой Иоанн Дамаскин). Так мученик предстает здесь в роли ходатая и того, через кого можно приобщиться к Богу.

Конечно, икона не обладает собственной реальностью в самой себе – в деревянной доске, – но это именно потому, что она приобретает все свое значение от причастия “совсем иному”. Она не может ничего заключать в себе самой, а становится схематической точкой приложения излучения божественного присутствия, и это присутствие никак не локализовано. Икона только свидетельствует о нем – “как если бы мы созерцали его лицом к лицу”700.

Отсутствие объема исключает всякую материализацию; если в западном благочестии статуя может оживать, то с восточной иконой этого никогда не произойдет, т. к. она вызывает сияющее божественное присутствие за пределами своей собственной материи. Ее ценность тесно связана с литургическим богословием божественного присутствия, которое определенно отделяет икону от картины, написанной на религиозный сюжет. Любое художественное произведение помещается внутри замкнутого треугольника: художник, его произведение, зритель. Художник творит свое произведение и возбуждает эмоции в душе зрителя, триада оказывается замкнутой в эстетической имманентности. И если переживания передают религиозный опыт, то они являются только следствием субъективной способности того или иного наблюдателя испытывать этот опыт и в любом другом месте. Святой Хуан де ла Крус (Иоанн Креста) выражает нечто очень западное, когда помещает иконы среди “эмоциональных благ, которые действуют на восприятие”. Однако церковное искусство как раз противопоставляет определенную величественную суровость и аскетическую строгость своей манеры тому, что приятно и нежно, любому музыкальному аккорду романтических душ.

Икона своим сакраментальным характером разрушает треугольник и саму его имманентность. Она утверждает независимость и от художника, и от зрителя, вызывая при этом не эмоцию, а явление четвертого элемента по отношению к треугольнику: явление трансцендентного,о присутствии которого она свидетельствует. Художник отходит на второй план перед преданием, которое говорит здесь, произведение искусства становится источником божественного присутствия, теофанией701, перед которой невозможно оставаться зрителем, но нужно пасть ниц в благоговении и молитве.

Каждая картина фиксирует, зрительно воспроизводит что-то, чего более не существует (как вспоминаемая конкретная ситуация), и через это свидетельствует об отсутствии или несуществовании того, что изображено (то, что столь поразительно и волнующе в любой фотографии), – время необратимо, невозможно дважды увидеть одно и то же лицо.

Икона дает только самое необходимое из “событийной” стороны и, беря ее за исходную точку, расстается с искусственностью копии, которая всегда частична и эфемерна, и “являет”:являеторигинал, делает ощутимым его присутствие в полноте всех его архетипных элементов. Икона удовлетворяет единственно подлинному библейскому желанию: желанию абсолютно нового, абсолютно желанного, желанию прихода Царствия Божия; она обращается и уже свидетельствует в этом мире о некой форме Второго пришествия. Парадоксальнейшим образом иконопись создает видимое тело Церкви, но в действительности оно естьневидимоеЦеркви, место его явления. Апофатическое богословие и аскетизм запрещают создание какого-либо образа и работу воображения в мистической жизни, однако они утверждают и предписывают почитание икон. И действительно, так как икона в своем символизме соприкасается со своим собственным апофатизмом, она отменяет какую бы то ни было иллюстрацию, она никогда не изображает трансцендентное, она его не “овеществляет”, изображая божественное присутствие; и ее строгие правила предохраняют духовное от всякой объективации в чувственном. Все, что находится по сю сторону этой огненной границы, не есть более икона и не есть более чудо. Здесь мы совершаем наиболее чудовищные подмены священного, отмеченные самым сомнительным духом. В этом вся разница между Библией и школьным учебником богословия, между таинством, как действием, и докладом о таинстве. Когда человеческое воображение не просвещено благодатью, оно удручающе бедно, словно бумажные цветы, лишенные утренней росы”702. Безумная попытка изобразить Святой Дух являет нам Бога Отца с чертами убеленного сединами старца, а Богородицу – в виде привлекательной женщины.