Отец Николай Афанасьев также подчеркивает фундаментальную разницу между “евхаристической экклезиологией” и экклезиологией, основанной на идее универсальной Церкви460. Эта вторая экклезиология утверждает существование одного вселенского организма, члены которого, поместные Церкви, являются только его частями461. Универсализм по самой своей природе тяготеет к централизму; логически он ведет к объединяющему центру, выраженному в форме ипостазированной юрисдикционной власти монархического типа (например, власти Римского папы).

Евхаристическая экклезиология понимает слово экклесия в смысле народа Божия, призванного к соединению теперь уже не в ветхозаветном Храме, как в определенном центре, а в Теле Христовом. Исполнение Тела дано в евхаристии, и это означает, что всякое канонически правильное, т. е. возглавляемое епископом, поместное собрание обладает всей полнотой Церкви Божией во Христе. “Церковь Божия в Коринфе” или в любой другой точке пространства есть Церковь в полноте ее богочеловеческого содержания. Вселенское, не связанное ни с каким пространственным представлением, как мистическое тело, реализуется в локальном, как месте его полного проявления. Множественность трапез Господних никоим образом не затрагивает единичности одной и той же Трапезы; так и множественность мест никоим образом не затрагивает единственности одной и той же кафолической Церкви, представленной в ее полноте hic et nunc (здесь и теперь). “Святой Дух оказывается присутствующим в каждом, кто Его принимает, как если бы Он передавался только ему одному”, – учит святой Василий462. В своем знаменитом письме по поводу паломничеств ко святым местам святой Григорий уточняет: “Дух распространил апостолов по всей земле; ныне никакое место, даже самое “святое”, не имеет преимущества”463. Множественность относится к проявлениям единственной Единой Святой, всегда равной и тождественной самой себе. Численная величина мест и их феноменология переменна, “ноуменальная” же реальность того, что проявляется, неизменна – это плерома Христа, на которой почиет Святой Дух. Таким образом, уже для святого Игнатия всякая поместная Церковь, объединенная через своего епископа как живого символа Христа, является кафолической, вселенской Церковью, Una Sancta. С этой точки зрения, радикально отличающейся от “универсалистской”, не может существовать никакой части Церкви. Церковь неделима, она никогда не является суммой: “Где Христос, там Церковь”464, “где Дух Святой, там Церковь”465. Всякая поместная Церковь обладает всей вертикальной церковной полнотой, т. к. “наше учение согласно с евхаристией, и она его подтверждает” (святой Ириней)466. Божественное присутствие никогда не может дробиться. Однако если поместные общины только части, то это вынуждает утверждать относительное присутствие по отношению к принципиальной полноте, объединяющей в себе всю церковность. И обнаруживается один из вариантов “теории ветвей”, при котором их объединение проецируется или в невидимую Церковь, в духе какого-либо протестантского богословия, или в видимого “наместника” Христа, центр ипостазированного единства в римском богословии. Однако если Церкви объединяются между собой, то это не для того, чтобы образовать при сложении более полную Церковь, что является бессмыслицей (“Между телом и главой нет места ни для какого промежутка”, – говорит святой Иоанн Златоуст467 по поводу евхаристии, а Николай Кавасила468 добавляет: “Невозможно идти далее, сюда нечего прибавить... нет более того, к чему еще можно было бы стремиться”), а чтобы ответить, с одной стороны, на безграничное милосердие Тела, а с другой, – на динамичный регистр миссионерской деятельности, характерный не для кафоличности Церкви, а для вселенскости христианства и его раскрытия вовне.

Всякая местная Церковь “вертикально” есть Церковь Христа, и всякий епископ никогда не является епископом одной части и, тем более, одной национальной Церкви, но епископом Церкви Христа. Однако “горизонтально”, пространство его юрисдикционной и административной власти всегда локализовано. Таким образом, единство Церкви строится с помощью категории согласия равных, единосущных членов – по образу Троицы. Тождественность делает согласие неосуществимым, подчинение нарушает единосущность. Una Sancta есть единство различных мест ее проявления, всегда равное самому себе. Собор – это место, где осуществляется взаимная любовь. Совсем не к формальному принципу представительства, а к его свойству взаимной любви обращается Бог в Своих откровениях, и поэтому собор является органом провозглашения догматов.

Предание указует на необходимость быть в общении с пентархией469, с пятью патриархатами. Это “общение” указывает на равенство всех поместных Церквей, находящихся в лоне православия. Происходит движение от соборности ко вселенскости. И 34-е апостольское правило гласит:

Епископам подобает знати “перваго” в них и ничего превышающего их власть не творити без его рассуждения. Но и “первый” ничего да не творит без рассуждения всех. Ибо так будет единомыслие и прославится Бог о Господе во Святом Духе.

Троичный принцип всегда заменяет принцип власти принципом согласия. Основной принцип церковной структуры провозглашает: один епископ во главе одной Церкви на одной территории. Единственная разница между епископами – это разница по чести и по старшинству. Так, Рим играл в течение тысячи лет роль “primus inter pares” (“первого среди равных”). После его отделения от православного единства эту честь наследовал Константинополь. “Первый” – это наименование порядкового числа без какого-либо качественного различия. “Епископ первого престола да не именуется экзархом священников или верховным священником” (48-е правило Карфагенского собора). Так как все получили от Святого Духа равную благодать, достоинство всех епископов совершенно равное: “Отношения между патриархами, включая папу, должны быть отношениями согласия, а не подчинения” (Нил Кавасила). “Исповедание веры” патриарха Александрийского Митрофана Критопулоса (XVII век) гласит:

Существует также равенство между четырьмя патриархами (той эпохи). Никто из них не возвышается над другими, и никто из них не считает себя главой всей соборной Церкви.

Епископат отражает собор Двенадцати. Место Петра исторически усвоено Римским епископом, но его положение ничуть не включает в себя ни непогрешимости в учении, ни юридической власти над церквами. Ни один собор никогда не исповедовал этого до Ватиканского собора, на котором Римская Церковь откровенно порвала с преданием.

Бог Отец вручил всю власть Христу-Царю. Господь владеет ею лично до конца этого мира, и поэтому Он основал апостольскую общину в виде дома, или семьи, и апостольская власть приняла при этом в высшей степени парадоксальный характер служения: “Князья народов господствуют... но между вами да не будет так” (Мф.13:20–28, 13:1–9). Каждый епископ – это “живой образ Христа”, муж скорби и служитель Яхве. Он обладает только одной властью, – властью милосердия и пастырской заботы, отдавая себя тому, кто страдает; он действует одной силой убеждения – своим мученичеством470.