Во время Литургии верных присутствующие являются свидетелями воскресшего Христа, и возвещается Царство Божие. Царские врата являются сакраментальными, символизируя Христа, в соответствии со словами: “Я есмь дверь” (Ин.13:7). Они отворяются только через крещение и помазание Святым Духом. Ветхий человек умирает на пороге Храма, и новый человек, воскресший во Христе, входит и становится посреди Храма Славы Божией.

“Станем со страхом”, “Премудрость”, – призывает дьякон, и хор, входя в ту же духовную тональность, начинает петьХерувимскую:

Иже Херувимы тайно образующе и Животворящей Троице Трисвятую песнь припевающе, всякое ныне житейское отложим попечение. Яко да Царя всех подымем, ангельскими невидимо дориносима чинми. Аллилуия, аллилуия, аллилуия.

Душа очищается, вторит пению небесных сил; все струны напряжены в ожидании пришествия.

Великий вход, или перенесение предложенных Даров, является литургическим изображением входа Христа в Иерусалим. Коленопреклоненные верные изображают сопровождение Христа-Царя, священника и жертвы, который сам появляется среди верных. Это все представляет иконографическую темуБожественной литургии.

Песнопение Великой субботы еще яснее являет величие Входа:

Да молчит всякая плоть человеча, и да стоит со страхом и трепетом, и ничтоже земное в себе да помышляет. Царь бо царствующих и Господь господствующих приходит заклатися и датися в снедь верным. Предходят же Сему лицы ангельстии, со всяким Началом и Властию, многоочитии Херувими и шестикрилатии Серафими, лица закрывающе и вопиюще: аллилуия, аллилуия, аллилуия.

Когда процессия возвращается в алтарь, священник взывает молением благоразумного разбойника: “Помяни мя, Господи, во Царствии Твоем”. Потом от ставит чашу на престол, произнося:

Благообразный Иосиф, с древа снем пречистое Тело Твое, плащаницею чистою обвив и благоуханьми, во гробе нове, покрыв, положи...

Это – страсти и смерть. Большойвоздухпокрывает Святые Дары, как плащаница, а об ароматах напоминает каждение. Царские врата затворяются, как закрылись двери гроба. Наступает момент приношения и Евхаристического канона. Завеса вновь отдергивается, словно под напором торжествующей жизни, как будут всегда отворяться двери под напором живой веры; ангел с пламенным мечом отступает от древа жизни. Эти разверстые небеса знаменуют явление страшной тайны и призывают душу открыться, – для того, чтобы, отдавшись целиком, она приняла Бога целиком. Молитва приношения предвосхищает эпиклезу: “...и вселитися Духу благодати Твоея благому в нас, и на предлежащих Дарех сих, и на всех людех Твоих”. И в сосредоточенной тишине раздаются слова дьякона: “Возлюбим друг друга, да единомыслием исповемы”.

Только укоренившись в любви и в подлинном единстве веры, вместе со всеми святыми, человек участвует в тайне божественной жизни764; лишь любовь может познать Любовь, божественный Собор, Святую Троицу. И вот почему именно отцелования мира, скрепляющего самый потрясающий актединстваво Христе, исходит пение Символа веры, возвещая эту Любовь, которая нисходит, которая приносит себя в жертву, которая страдает и которая спасает. Слова, сопровождающие целование мира, ясно выражают его смысл: “Христос посреди нас... Церковь стала единым телом и наше лобзание есть залог этого единства, вражда удалилась, и любовь наполнила все”. Видимое и невидимое Церкви соединяются друг с другом и меняют саму природу вещей. Во время пения Символа веры служащий священник медленно колеблетвоздухнад чашей и дискосом, символизируя сошествие Святого Духа.

“Станем добре, станем со страхом, вонмем, святое возношение в мире приносити”, – взывает дьякон. Приближается самый священный момент: “Sursum corda! Гopé имеим сердца!” – “Имамы ко Господу”. Отбросив влечения мира, с возвышенным сердцем, подлинно свободный человек может теперь отдаться своему порыву. “Благодарим Господа”, – призывает священник. Хвалебному в прямом смысле действию, т. е. “евхаристии”, Εὐχαριστήσωμεν τω @ Κυρίῳ, хор отвечает этим действием благодарения, которое переходит границы простой благодарности, становясь поклонением, созерцанием, восхождением, и сияет как подлинная троичная евхаристия: “Достойно и праведно есть покланятися Отцу и Сыну и Святому Духу, Троице Единосущней и Нераздельней”. Жертва, содержащаяся в единственном действии Христа, является троичной.

Молитвавступления (префацио)соединяет все имена Божии в нашем благодарении и завершаетсяАнгельской песнью. “Свят, Свят, Свят Господь Саваоф”. Благодарение ангелов в синагогальном богослужении завершалось словами: “Благословенна слава Господа от места своего” (Иез.1:12). Литургия заменяет эти слова на “Благословен грядущий во имя Господне” (Пс.134). Раввины в эпоху после пленения учили, что, где двое или трое собираются, чтобы читать Библию, там слава Божия,Шехина, оказывается посреди них. Христос ссылается на это изречение, и именно в этом смысле нужно понимать слова “Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них”.Шехина, таинственное присутствие троичного Бога, наполняет храм.

Жертвоприношение возвещается через воспоминание,анамнезис, который следует сразу за установительными словами Тайной вечери: “Сие есть Тело Мое... Сия есть Кровь Моя”. После напоминания о великих тайнах – страстях, смерти, воскресении, вознесении, Втором пришествии – священник произносит формулу приношения: “Твоя от Твоих Тебе приносяще о всех и за вся”.

В сирийской литургии апостола Иакова слова священника прекрасно выражают крайнее напряжение духа:

Сколь величествен сей час и сколь страшен сей миг, братия мои! Ибо Дух Святой животворящий, сходя с высот небес и почия на сей евхаристии, освящает ее... Станьте со страхом, молитесь, дабы с вами был мир и заступление Бога Отца нашего. Велегласно трегубо рцем: Господи, помилуй!

Ответ коленопреклоненных верных соединяет в себе всю евхаристию: “Тебе поем, Тебе благословим, Тебе благодарим, Господи, и молим Ти ся, Боже наш”. Это – момент освящения Даров,эпиклеза, молитва, испрашивающая пришествие Святого Духа для чуда евхаристии: “Низпосли Духа Твоего Святаго на ны и на предлежащия Дары сия. И сотвори убо хлеб сей честное Тело Христа Твоего... А еже в Чаше сей, честную Кровь Христа Твоего... Преложив Духом Твоим Святым (μεταβαλὼν τῲν Πνεύματι Σου τω @ Αγίῳ)”. “Аминь, аминь, аминь” звучит, словно троичная печать на свершившемся чуде. Соединяющая сила Христа объемлет вселенную, творит из нее Церковь: “Соедини нас друг ко другу”. Троякое поминание святых, усопших и живых присоединяется к эпиклезе и ко всеобщему приношению “о всех и за вся”. Это – великая молитва Церкви о заступлении. “Помяни, Господи, всех зде нами поминаемых... и на вся ны милости Твоя низпосли”.

Словно дети, все соединены в едином приношении перед Отцом. “И даждь нам единеми усты и единем сердцем славити и воспевати пречестное и великолепое имя Твое, Отца и Сына и Святаго Духа...” “Сподоби нас причаститися небесных Твоих и страшных Таин”, – молится еще священник; и для этого и прежде всего он совершает торжественное призывание Отца, сокрытого в лучезарном облаке троичного Бога: “И сподоби нас, Владыко, со дерзновением, неосужденно смети призывати Тебе, Небеснаго765Бога Отца, и глаголати: “Отче наш...”

Дьякон опоясывается своим орарем, образующим “Андреевский крест” по спине и груди, изображая серафимов, которые своими крыльями закрывают лица перед неизмеримой тайной божественной любви. Этот жест призывает собравшихся к поклонению.

Ожидание причащения разрешается в величественном пении молитвы Господней. То, что эта молитва таким образом помещена непосредственно перед Трапезой, показывает, что хлеб насущный, надсущный (ἐπιούσιον), есть евхаристический хлеб. Момент соединения совсем близок, и чувство собственного не-достоинства,misterium tremendum(страшной тайны), охватывает собравшихся: “Святая святым”, – говорит священник, поднимая Агнец, Хлеб жизни; и каждый из собравшихся исповедует: “Един Свят, един Господь, Иисус Христос...” Верные собираются, словно жены-мироносицы у гроба. В безмолвии распахиваются настежь Царские врата, символизируя архангела Гавриила, отваливающего камень от гроба. Держа в руках чашу, священник предстает перед преклонившими колени верными. Это-явление воскресшего Христа, пришедшего дать Жизнь вечную. Гроб и смерть сокрушены. Заря воскресения омывает все в своем незаходимом свете.

“Со страхом Божиим и верою приступите”. Причастие свидетельствует о реальном и постоянном присутствии Христа, – и так до конца света. Но одновременно возношение чаши после причащения, клубы фимиама, окружающие Святые Дары, перенесенные на жертвенник для потребления (“Он поднялся в глазах их, и облако взяло Его из вида их” (Деян.1:9), символизируют вознесение Христа на небеса, откуда уже падают лучи-предвестники света Второго пришествия и нового Иерусалима. Это – эсхатологическое завершение литургии, ее трапеза является мессианской, верные собрались вокруг, взирая на Того, кто грядет: “О Пасха велия и священнейшая Христе... Подавай нам истее Тебе причащатися, в невечернем дни Царствия Твоего”. “Вознесися на небеса, Боже, и по всей земли слава Твоя”, – молится священник.

Миссия Христа исполнена: “...Христе, Боже наш, исполнивый все отеческое смотрение, исполни радости и веселия сердца наша”.

Именно миру предстоит стать единым Христом: “Видехом свет истинный, прияхом Духа Небеснаго, обретохом веру истинную, нераздельней Троице покланяемся, Та бо нас спасла есть... Буди имя Господне благословенно отныне и до века”.

Литургия завершается последним благословением и раздачейантидора, благословленного хлеба, в воспоминание о древних агапах. Церковь продолжает этойевлогией(благословением) свое литургическое действие, которое раздвигает стены храма до края света. Верный уносит с собой как приношение миру это харизматическое свидетельство единства и любви.

Именно теперь, вкусив и напившись от источника, сам человек является как бы чашей, наполненной присутствием Христа и предложенной людям и миру.

Литургия является не средством, но образом жизни, который основывается на самом себе; это выявляет еетеоцентрическийхарактер. В литургии человек устремляет свой взор не на себя, а на Бога, на Его величие. Во время литургии речь идет не столько о самоусовершенствовании, сколько о том, чтобы открыться Божьему свету. И именно эта радость бескорыстным образом, исподволь отражается на природе человека и меняет ее. Поскольку человек ничего не добавляет к величию Божьему, к Его единственному присутствию, оно действует само по себе. Должны существовать мгновения, когда человек не ищет, любой ценой, цели для всего, – мгновения поклонения, когда его существо беспрепятственно расцветает, подобно царю Давиду, пляшущему перед ковчегом, – и пусть моралисты с тяжеловесной серьезностью хором поют ту же песню, что и Мелхола.

Не нужно все время сгибаться под своей нищетой, мучиться из-за своих грехов, но в день Господень – не в этом ли заключается дар Его благодати? – нужно отдохнуть на несколько мгновений, исполнившись чистой и прозрачной радостью.

“Могут ли печалиться сыны чертога брачного, пока с ними жених?” (Мф.1:15)... “А друг жениха, стоящий и внимающий ему, радостью радуется, слыша голос жениха. Сия-то радость моя исполнилась” (Ин.1:29).

И вот, эти друзья являются свидетелями “страшных тайн”, настолько страшных и великих, что, согласно литургическому образу, ангелы трепещут, закрывают свои лица и “удивляются” перед исполнением божественных определений. И это удивление есть начало премудрости, этого всевоспринимающего и всецело открытого для принятия истины изумления, когда истина приходит к человеку и дается ему в виде чистого дара.

В литургии человек обретает Царствие Божие. Оно приблизилось, оно уже среди людей, посреди и внутри них, остальное будет им дано в благопотребное время и выше всякой меры. Ища Царствия Божия, человек слушается своего Господа и становится Его сыном. И, когда он его обретает, радуется, как тот, кто “нашел жемчужину”, как тот, кто “нашел сокровище”, – и радость его совершенна.