1. Внезапность появления пророка Илии (отмеченная и в словах И. Сираха:«восстал Илия пророк, как огонь, и слово его горело, как светильник. Он навел на них голод…»Сир XLVIII:1–2) и отрывочность его первой речи Ахаву издавна подавали повод к предположению, что начало истории пророка Илии, как и начало обличительной речи его Ахаву, не сохранились в Библии. Талмуд даже делает попытку восполнить предполагаемый пробел [19]. Однако нет надобности в таком предположении, так как именно внезапность появления характерна для пророка Илии (Сир XLVIII:1–2), и внезапное появление пророка, дотоле скрытого в неизвестности, наиболее отвечало цели разительного вразумления без примерного нечестия Ахава. Имя Илия, евр.Элиагу, Элийа(LXX: 'Ηλιου, Ηλίας, Vulg.: Elias) означает: «мой Бог есть Иегова» и само собою указывает на призвание или задачу всей жизни пророка: проповедь и защита чистой религии Иеговы против культа Ваала (нет нужды, однако, предполагать с некоторыми толкователями, будто пророк сам принял это имя, выражающее идею его религиозного служения; скорее можно думать, что семья, в которой родился пророк, свято чтила Иегову, безусловно отрицала культ Ваала и исповедание своей веры выразила в имени будущего пророка). Обычный эпитет пророка Илии — «Фесвитянин» (3 Цар XVII:1;XXI:17,28; 4 Цар II:3, 8; IX:36) — от отечественного города пророка Фесвы. Положение города в Библии точно не определено, и толкователями указывается двояко. Одни отождествляют Фесву, родину пророка Илии, с Фисвою, Θίσβη, «находящеюся по правую сторону Кидая Неффалимова в Галилее» (Тов I:2), откуда выведан был в плен известный Товит (напр.К. Bahrв Lunge. Bibelwak. Th. VII: Die Bucher der Konige, 1868, s. 172). Однако более вероятно другое мнение, по которому Фесва — родина пророка, лежала в Галааде, близ Иордана, что подтверждается приложением (ст. 1 по евр. т.): «из жителей (поселенцевтошаве) Галаадских» (Vulg.: de habilatoribus Galaad). LXX же, очевидно, выразили мысль о нахождении самого города Фесвы в Галааде, когда евр.миттошаве(«из жителей») гилеад передали: 'εκ Θεσβων (Θεσσεβών) της Γαλααδ.И. Флавий(Древн. VIII, 13, 2) прямо говорит, что пророк Илия «явился из Галаадского города Фесбоны» (ср. Onomast. 517). Теперь сближают эту Фесву с el-istib — местностью, лежащей на 13 километров к северу от Яббока и известную под именем Mar-Eljas. Внезапно явившись в Самары, пророк Илия в краткой, но невыразимо сильной речи исповедует пред Ахавом веру свою в единого Иегову, а себя самого объявляет нарочитым служителем Его [20] и исполнителем Его велений, и во имя этой веры и этого признания клятвенно («жив Господь!», хай — Иегова, ср. Руфь III:13; 1 Цар XIV:39, 45) возвещает нечестивым царю и народу, поправшим завет Иеговы, тягчайшее для земледельческого народа бедствие засухи и неизбежного при ней голода: это было исполнением угрозы закона за отпадение Израиля от Иеговы (Лев XXVII:19 сл.; Втор XI:16 сл; XXVII:23 сл.; ср. 3 ЦарVIII:30), а вместе было и самым явным опровержением введенного в Израиле культа Ваала, в котором преимущественно олицетворялась и обоготворялась производительная сила природы: засуха и бесплодие страны было фактическим свидетельством бессилия идола. Продолжительность засухи пророк указывает неопределенно:«в сии годы»(не менее, однако, 3-х лет, как показывает мн. ч.шаним, ср.XVIII:1; по Лк IV:25; Иак V:17 — 3 1/2 года), — ставя продолжительность наказания в зависимость от нового откровения через него в будущем, т. е., в сущности, от времени и степени раскаяния царя и народа. «Илия был пророк, первоверховный из пророков, пламенел божественною ревностью и сие изрек по действию Духа Божия. Почему и исполнилось им изреченное» (вопр. 51). Историк Менандр у И. Флавия (VIII, 13, 2) упоминает о засухе в течение года при тирском царе Итобаале; это подтверждает историчность повествования 3 Цар о засухе при Ахаве.

2–3. Как принял Ахав грозное слово пророка, не сказано; но уже самое повеление Божие пророку оставить царя, удалиться на восток искрытьсяу потока Xорафа предполагает опасность для пророка со стороны царя, который, как видно из последующего, вместе с женой своей Иезавелью вообще преследовал пророков Иеговы (XVIII:4,13) и особенно тщательно разыскивал пророка Илию (XVIII:10сл.). Поток Xораф (евр. Керит; LXX: Χορραθ; Vulg.: Carith) традицией иногда указывался по сю (западную) сторону Иордана и отождествлялсяс вади-эл-Кальт(Onomast. 968). Но самое выражение евр. т. «ал-пенэ га-йарден» (слав.:прямо лицу Иорданову), по библейскому словоупотреблению (ср. Быт XVI:1–2; XXIII:19; XXV:18; 1 Цар XV:7; 3 ЦарXI:7), может обозначать только восточную сторону Иордана; притом на восточной стороне Иордана, частью лесистой, частью пустынной, но всегда более удаленной от Самарии, пророк Илия был в большей безопасности от преследований Ахава, чем на западе от Иордана. Пребывание в пустынном одиночестве, кроме безопасности, имело целью приготовление пророка к ожидающим его тягостям общественного служения — как после для новозаветного Илии — Иоанна Предтечи (Лк I:80; III:2; Мф XI:14; XVII:12). Наконец, вода потока Xорафа, вероятно, притока Иордана (с востока) некоторое время питала пророка во время засухи.

4–6. Если поток давал пророку естественное питье (у 70-ти слав. добавлено слово: ύδωρ, воду, ст. 4 и 6), то пищу он получал чудесным путем: хлеб и мясо утром и вечером пророку, по повелению Божию, приносили вороны. Обилие чудес в истории пророков Илии и Елисея свидетельствует о попечениях милосердия Божьего о благочестивых в Израиле и, вместе, говорят о грубой чувственности народа, на которого могли оказывать влияние только чрезвычайные. Вороны могли быть избраны промыслом для питания пророка, как птицы пустыни (Ис XXXIV:11). В ритуальном смысле ворон в Ветхом Завете почитался нечистой птицей (Лев XI:15; Втор XIV:14); но повелением своим воронам «Законоположник научает нас, что по немощи только иудеев постановил Он таковые обрядовые законы. Ибо сам повелел преступать оные (так, повелел в субботу семикратно обходить Иерихон; так и Илии повелел принимать пищу, приготовляемую воронами). А иногда не укорял Он преступивших таковые законы (Самсон не был обвинен за вкушение меду из челюстей мертвого льва), блаж. Феодорит, вопр. 52. В ст. 6 LXX-т несколько изменяют смысл текста: вместо евр. «(приносили ему) хлеб и мясо поутру, и хлеб и мясо повечеру», LXX имеют: αρτους τό πρωί και τώ κρέα τό δείλης, хлеб утром и мясо вечером — в параллель Исх XVI:8. У Xорафа пророк пробыл около года (евр.йамим, дни, нередко означает годичный срок: Лев XXV:29; Cyд XVII:10), — пока не высох поток от засухи.

8–9. Теперь промысл указывает пророку новый путь, повелевая ему идти в Сарепту Сидонскую, где некая женщина вдова, по повелению Иеговы, имела питать пророка. Сарепта (ср. Авд 20), евр.Царфата; LXX: Σαρεπτά; Vulg.: Sarephta; у И. Флавия Σαρεφθά, — старый приморский финикийский город между Тиром и Сидоном, в 10 римских милях (15 километр., ок. 14 верст с лишком) от последнего; теперь деревни Сарафанд (Robinson, Palast III, 690. Ср. Onomastic. 831.И. Флав.Древн. VIII, 13, 2).

Это повеление Божие пророку оставить землю Израиля и искать убежища за пределами ее, в языческом городе и в семье иноплеменницы, по словам блаж. Феодорита (вопр. 53), показывает, что если бы видел Бог в иудеях постоянный образ мыслей и твердую веру, то не повелел бы избегать общения с иноплеменниками, а напротив того, потребовал бы, чтобы жили с ними вместе и проповедовали им благочестие (Исх XXXIV:16). Пророку же, который мог оказать благодеяние, не только не воспретил, но даже повелел идти к иноплеменнице. Xотя ближайшей целью удаления пророка за границу могла быть большая безопасность от руки царя израильского, но вместе с тем выбор именно дома сарептской вдовы для пребывания пророка показывает, и слово Xриста Спасителя несомненно уверяет нас в том (Лк IV:25–26), что в Израиле в те дни не нашлось столь верующей, благочестивой и вообще достойной семьи, как личность и семья вдовы сарептской.

10–16. Удивительная кротость вдовы, покорность ее судьбе, замечательная вера в промысл Божий и беспримерное послушание слову пророка — все эти черты сарептской вдовицы представляют в ней образ праведницы вне закона с сердечной верой в Иегову, и в этом смысле она была прообразом церкви из язычников, прежде неплодной, а потом процветшей, как крин. Блаж. Феодорит говорит: «дивлюсь кротости в ответе жены; не вознегодовала она, что при таких бедствиях просят у нее пищи, а представила только крайнюю нищету. Великий же сей и праведный муж, хотя обещал ей неоскудевающие источники муки и елея, однако же повелел, чтобы ему первому изготовила и принесла хлеб. И не огорчилась опять жена, когда изнуряемая заботами и нищеты и вдовства, но, с верою вняв обещанию, принесла пищу. Даже сделала сие, не знав человека; потому что он был иноплеменник, — не изведав опытом его пророческой силы. Думаю же, что ею прообразована Церковь из язычников; потому что жена сия гонимого израильтянами приняла с верою, как и церковь приняла теми же самыми израильтянами изгнанных апостолов» (вопр. 53). Текст, LXX и слав. в ст. 12 предполагает, что у вдовы было несколько сыновей: τοίς τέκνοις μον —чадом своим(евр. ед. ч.:ливни; рус. Синод.:«для сына моего»); равным образом и в ст. 15: τά τέκνα αυτής —чада ея(евр.бетаг, «дом ее»). Но в том и другом случае преимущество надо отдать еврейскому тексту: по всему рассказу можно видеть, что сын у вдовицы был единственный, и что в ст. 15 говорится о доме вдовы, а не о сыновьях ее.

17–24. И. Флавий (Древн. VIII, 13, 3) предполагает, что сын вдовы сарептской не умирал, а лишь «имел вид трупа» (род обморока); то же думали и некоторые толкователи (напр. Bahr, op. cit: s. 174), но библейский текст определенно говорит (ст. 22, ср. 18), что здесь имел место случай действительной смерти и действительного воскрешения из мертвых. Замечательно воззрение вдовицы (ст. 18), что благодаря пророку (и его святости) открылись во всей силе грехи ее и вызвали наказание Божие. «Не сказала она, хотя была иноплеменница: худым послужил ты для меня предвестием, виною бед стало для меня пришествие твое, напротив того, приключившееся с нею приписала паче собственным своим грехам» (блаж. Феодорит, вопр. 54). Самый образ действия пророка при воскрешении умершего (ст. 19–21) близко напоминает последующее воскрешение пророком Елисеем сына сонамитянки (4 Цар IV:34–35): символика в том и другом случае тем более понятна, если и Xристос Спаситель в своих чудотворениях не чуждался ее (Мк VII:33; VIII:23; Ин IX:6–7). «Пророк помолился Господу об умершем отроке, и после молитвы, трижды дунув наотрочище, возвратил его к жизни. Троекратное число указывает на достопокпоняемую Троицу, а дуновение на первоначальное сотворение души» (блаж. Феодор.). Чудо послужило к окончательному утверждению вдовицы в вере в Иегову и Его пророка (ст. 22–24).