После трансцендентальной диалектики236, разрушившей под видом смирения все надежды на спасение и обрёкшей человека на мучения Тантала, естественно должно было бы следоватьвоссозидательное делопрактического разума. Но практический разум у Канта осуждён заниматься разбором мелких, личных дрязг, не спасающих от общей гибели, а не великим спасительным делом, не тем, чем сыны человеческие должны, как разумные и нравственные существа, быть заняты в совокупности. Из–за этих–то дрязг трансцендентальная диалектика не стала имманентною, воссозидательною, не сделалась, в задаче спасения мира через воскрешённые поколения, орудием того реального Живого Существа (Бога), которое диалектикою было превращено в идеал.

Трансцендентальная аналитика237также не стала синтетикою имманентною, то есть не сделалась подвигом, через разумные силы совершаемым или всемирно–регулируемым238.

Равным образом и трансцендентальная эстетика не превратила идеальность пространства и времени в реальность, то есть отвлечённое время не превратила в реальный ряд оживших поколений, а в отвлечённом пространстве не представила всех этих поколений одновременно спасающими падающие миры от гибели.

Критику практического разума нельзя считать лишь синтетическим суждением, дающим предикаты доброго и злого, как нельзя и эстетику назвать критикою суждения, рассматривающею красоту и безобразие или судящею о них. Напротив, критика, осудив творение мёртвых подобий и рознь, допускаемую практическим разумом, должна требовать объединения не для творения лишь мёртвых подобий, ибо религия, освобождённая от узких границ чистого разума, несомненно требует воскрешения, как исполнения воли Бога отцов «не мёртвых, а живых». Опытное должно стать равным предопытному, реальное, эмпирическое — равным трансцендентальному.

Предрассудок Канта заключается в том, что требование практического разума подчинить мир чувственный (мир, каков он есть) миру нравственному (миру, каковым он должен стать) Кант признал неисполнимым. Задача, конечно, не будет исполнена, если она не станет единственным делом, все в себе заключающим, и делом всех. Чтобы не думать об исполнении, легче всего сказать, что оно невозможно, и заняться пустяками: так и сделал Кант. Он, как и вообще западный человек, видит высшее благо в розни (в индивидуальности, в личности), считая рознь необходимым условием независимой личности и свободы. (Но свобода только личная — призрачная свобода; свобода только от существ разумных — мнимая: в действительности она — лишь общее рабство перед силою неразумною, рабство, из коего действительное освобождение в отдельности и невозможно; вот почему для истинной свободы нужна не рознь в охране личного достоинства, а единение в деле общего спасения).