Статья Jean Finot «Pour les amoureux de la vie» (Religion de la Mort), составляющая часть подготовляемого к изданию труда «Philosophie de la longévité»544, заключает в себе изумительное, не замечаемое автором противоречие. Фино не скрывает, что желая убедить читателей, будто смерть — не зло, он имеет целью избавить их от страха смерти, сокращающего продолжительность жизни: если бы, говорит автор, люди печалью о предстоящей кончине и боязнью перед смертью не сокрушали своих сил, они могли бы жить, пожалуй, лет двести.

Спрашивается: если смерть — не зло, то для чего же избавлять от неё? Не лицемерие ли это или не пустословие ли?545546547Доказывая, что смерть — не зло, автор доказывает только, что жизнь — благо. Если допустить, что смерть — не зло, а жизнь — благо, то это благо должно быть больше нуля и меньше бесконечности, что, разумеется, слишком уж неопределённо; однако надо помнить, что мы пока знаем жизнь таковою, какова она до сих пор была и есть, а не такою, какою она должна быть.

Допустим (как это ни трудно признать), что смерть — не зло. Но как отделить её от всего, что причняет боль и утрату, что сокращает силы, способности, убивает жизнь? Не признающий смерти злом ничего не должен признавать за зло, кроме разве жизни. Так, вполне последовательно с этой точки зрения, и полагает буддизм. Но автор–парижанин далёк от такого пессимистического взгляда на бытие; он и взялся за перо–то ради борьбы с досадным кошмарным призраком, нарушающим «la joie de vivre»548. Надо его как–нибудь развеять! Но делается это не очень удачно: автор, хотя и упрекает всех в том, что они мало думают об истинном значении смерти, сам сознаётся в непостижимости этого явления, которое он называет почему–то беспричинным. В качестве же редактора Revue des Revues он помещает свои, якобы ободряющие думы в качестве «article de circonstance»549, очень некстати, перед ноябрьским поминовением умерших. К чему вся эта ложь? Как и кого можно обманно утешить ею?..

Для «утешения» автор прибегает к износившемуся соображению материализма. Для бесчувственной природы, как и для бездушной философии нет разницы между молекулой, клеточкой и человеком; изменение в первых двух для автора совершенно тождественно со смертью последнего. Как это старó, просто и… неубедительно–произвольно!

Мало того! Наше нравственное и интеллектуальное Я есть (по Фино) также обширное кладбище, где покоятся преемственные наслоения наших совестей («nos consciences consécutives»)550. Что же из этого? Прошлое, бывшее, жившее несомненно должно лечь и легло в наши нравственные и умственные начала; но ужели только мёртвым или навсегда мёртвым наследием? Или, вернее, это — «прах, имеющий востати»? Все это мёртво потому, что человек лишь пассивно воспринимал свершавшееся в нем и вне его; но все это будет мёртво только до тех пор, пока люди будут лишь сознающими и чувствующими, а не делающими.

Вместо мужественного призыва к борьбе со смертью ребячески советуют не смотреть на неё, уклоняются от добросовестного анализа её причин и следствий. Фино ничего не говорит, например, о смерти, взаимно наносимой друг другу: неужели и она в «нравственных» существах тоже — не зло?.. А смерть, порождаемая злобою, ужели всё–таки не зло?.. С одной стороны, приписывая природе и разум и чувство, наивно спрашивают, неужели природа могла бы внушить человеку любовь к жизни, если бы смерть была зло, доводят притворство до безумия, приглашая радоваться и «почти полюбить смерть»551при мысли о появлении из неё новой жизни в лице трупных червей552, а с другой стороны, после речей о нравственном сознании, о душе, как хранительнице «преемственных наслоений совестей», — молчат о том, не зло ли утрата близких, родных, любимых, не обмолвятся ни единым словом о том, как примирить любовь со смертью?!.

Можно ещё сколько–нибудь понять защиту смерти в устах пессимиста: там как–никак это — последняя «надежда ненадеянного»553554. Но апология смерти из–под пера парижской бульварной жизнерадостности! апология смерти, написанная в видах бессмертного пользования теми благами жизни, которые в качестве «la joie de vivre» и триумфов прогресса парижская выставка показывает всему миру!.. Статья J. Finot ещё раз с несомненностью доказала, что сословие учёных писак не имеет права на существование, в особенности при их претензии быть руководителями и наставниками тех, на кого они бесстыже смотрят даже не как на «меньшую братию», а как на «публику», как на читающее стадо.