(Наброски)

То, что Соловьёв, отвергнувши «отвлечённые начала», обозначает однако отвлечённым же термином «положительного всеединства», то следовало бы назвать «конкретным супраморализмом», воссоединяющим нравственное с умственным и эстетическим466. Этот супраморализм и есть спасение миров падающих и распавшихся возвращением умерших поколений к сознанию и к жизни совокупными силами всех живущих, а через то — и переход самой природы к сознанию и управлению собою, во исполнение воли не абсолютного первоначала или Всеединого духа, а Триединого Бога, в Коем безграничная Любовь Сына и Духа к Отцу отрицает самую возможность смерти.

* * *

Соловьёв отвергает национальное, но не отрицает сословности, а его философия и есть произведение сословия, обречённого на бездействие и осуждённого на одно мышление, тогда как супраморализм делает всех познающими. Философия, понимаемая лишь как мышление, есть произведение ещё младенчествующего человечества, хотя философов и любят олицетворять в старческом облике.

Доказывать несостоятельность западной философии не значит ли доказывать несостоятельность философии вообще, то есть принадлежность её к несовершеннолетию467. Но философия, понимаемая не как чистое только мышление, а как проект дела, есть уже переход к совершеннолетию.

* * *

Соловьёв, говоря, что философия в форме рационалистического познания подтверждает созерцания религии, хочет, конечно, сказать, что религия есть также — философия, что и она облекается в форму представлений, тогда как она в действительности обращает представления в проект дела, благодаря чему и сама философия становится переходом от мысли к делу.

«В религиозных основах, — говорит Соловьёв, — человек с ослабевшим религиозным чувством, отдалившийся от основ веры и от понимания религиозного символизма, кажущегося ему собранием устарелых и выветрившихся форм, найдёт им объяснение,не противоречащееразуму,приятноехудожественному чувству иотрадноесердцу» (§ 9 и 10). Но основы религии вовсе не так уж слабы, чтобы нуждаться в таких объяснениях и оправданиях; да и противники основ религии вовсе не так уж сильны. Добро истинное, реальное, а не отвлечённое, есть такая мощь и сила, что перед ним должны повергнуться ниц, как не имеющие оправдания, все пытающиеся опровергать его или восставать против него.

Если бы рационалистическое, ограничивающееся кругом общих логических понятий, вмещало в себя и понятия проективные, а эмпирическое, ограничивающееся частными данными феноменальной действительности, обладало бы данными всеобщими, которые получились бы наблюдением и опытом всеобщим, через воздействие на феноменальную действительностькак на целое, в отличие от производимого в искусственной среде частичного опыта, — тогда оба направления, рационалистическое и эмпирическое, сошлись бы не в отрицании бытия, как познающего и познаваемого, а в утверждении того и другого ивоскрешения вещественного, телесного.

Соловьёв же так и остался учёным, профессором; он не возвысился до признания познавания не за привилегию одного сословия «учёных», а за право и обязанность всех разумных существ. Его «учено–сословный» взгляд стоит в тесной связи с установившимся в этом кругу понятием о самой философии, как такой мудрости, которая, паря высоко, не считает нужным нисходить до задач практического дела. Философия, как произведение теоретического разума, и может бытьтолько отвлечённою. Чтобы сделаться знаниемконкретным и живым, она должна стать знанием не толькотого, что есть, но и того,что должно быть, то естьона должнаиз пассивного умозрительного объяснения сущегостатьактивным проектом долженствующего быть,проектом всеобщего дела. Тогда объединятся два разума, теоретический и практический, и не будет разделения учёных и неучёных на два обособленных сословия; все живущие будут познающими, и это познавание будет не отвлечённым, а живым; знание сольётся с делом.

Непостижимо, кáк Соловьёв, говоря, что чистое мышление без эмпирического невозможно, не видит, что тем самым он отвергает философов, замкнувшихся в своей области, вне народа и без народа, отвергает и теоретический разум без проекта дела. Изумительно, как Соловьёв не понимает, что из эмпирических данных или, просто сказать, наблюдений, сделанных кое–где и кое–когда, невозможны верные, надёжные выводы.Нельзя ограничивать знания учёнымикабинетами специалистов для случайных и разрозненных наблюдений и опытов.Надо весь народ(в соответствующем распределении задач и приёмов их решения)и даже все народы ввести в дело познавания. Только тогда станет возможным знание, а вместе с ним и дело. Иначе и наука, и философия останутся немощными. Чем иным, как не бессильным и бессодержательным отвлечённым понятием, будет и сам «Конкретный всеединый Дух», если он никого ни к чему не обязывает, ничего во внешнем мире не изменяет?..

* * *

У этого философа даже и этика — не действие. Он пишет о «последней цели и высшем благе». Но загадкою остаётся, как и почему неопределённая цель и столь же неопределённое благо «достигаются совокупностью существ посредством логически необходимого, абсолютно целостного хода мирового развития (без нашего, стало быть, участия и помимо нашей воли! —Н. Ф.), развития, цель которого есть уничтожение вещественного мира, как вещественного, и восстановление его, как царства духов во всеобщности Духа Абсолютного»468. Невозможно быть более антихристианским, более буддистским! Оставаясь христианским мыслителем, можно было бы избежать и абстрактного формализма, и личной гибели в бездне Абсолютного Духа. Поставим вместо Всеединого Духа Триединый Дух, и мы получим образец для всех сынов и дочерей по отношению к отцам, — образец того, чем мы должны быть не каждый в отдельности, а все в совокупности. Здесь — последняя цель и высшее благо для сынов умерших отцов, и цель очевидная. Точно так же очевидна она и для всех живущих, как возвращение жизни умершим. Наоборот,понятие последней цели, выводимое мистическим умозрением, в корне ошибочно: считать последнею целью «уничтожение вещественного» значит отождествлять последнее со смертью. Высшее благо Соловьёв видел не в восстановлении реального, а в установлении мистического; он не случайно покинул физико–математический факультет ради «словесного» и философского, ибо действительная сила, сообщаемая человечеству физикою (знанием природы), казалась ему совершенно ничтожною сравнительно с мнимою силою, даруемою мистицизмом, магией, каббалистикою… На самом же делепоследняя цель(всеобщее воскрешение)может быть достигнута не «уничтожением» вещественной стороны мира, не умалением ресурсов его, а объединением и усовершенствованным развитием всех сил природы, вещественных и духовных, но развитием не в процессе невольной эволюции, а в сознательном и волевом процессе ругуляции существами разумными и нравственными, трудящимися в совокупности для общего дела.

Мистические средства могут быть признаваемы, лишь пока не явились средства действительные, а таковых в настоящее время уже не мало, хотя их должно бы быть несравненно больше: попытки регуляции метеорического процесса, дождя, града, гроз, полярного сияния; попытки отвода подземных гроз, землетрясений; попытки искоренения заразных болезней; противодействие одряхлению организма; наконец, попытки оживления последнего, например, опыты возбуждения деятельности сердца по прошествии многих часов после признания наступления действительной смерти… Вотреальный путь не к упразднению, а к усовершенствованию вещественного мира и к его реальному, не мистическому одухотворению и оживлению.

Если Соловьёв предпочёл реальным средствам мироулучшения средства каббалистические и тому подобные, то, быть может, потому что они дают большую силу (хотя только мнимую) не всем, а лишь избранным? Соловьёв во всю жизнь хотел быть сверхчеловеком: то — медиумом, то — каббалистом, то наконец — пророком. «Чем должны быть провозвестники долга воскрешения?» — спрашивал Соловьёв; но полученный им ответ469«Ничем особенным и ничем обособленным» его не удовлетворил — неужели потому, что в таком случае пришлось бы отказаться от всяких привилегий, тогда как он даже в посмертно опубликованной статье о Лермонтове дарует привилегию бессмертия лишь сверхчеловеку470. Как и Толстой, он решительно не понимал безусловной скромности: не выдвигаться, не выставляться, стушёвываться…