«У Гегеля, — говорит Соловьёв, — само сущее старается стать философией, превратиться в чистое мышление»259, в познание сущего, в знание: почему сущее существует. Это равносильно превращению сущего (реального) в мыслимое или мнимое.

Гегель — самый искренний, высший и последний философ, мыслитель по преимуществу, воистину — именномыслитель. Дальше в области отвлечённого, всепоглощающего мышления, идеализирования реального идти уже некуда. После него мысль должна (или замереть или) переходить в дело; мыслители должны заменяться деятелями, и «велий» в царстве мысли (в философии) будет «мний» в царстве дела.

Переходсущегов мыслимое, во мнимое означает переход вне–сущее; тогда как в царстве делауже не–сущее, ставшее лишь мыслимым, лишь представляемым, должно статьвновь сущим.

Для Гегеля вся философия превращается в логику, в мысль о мысли. Для него и сам Бог — не Создатель, а лишь «философствующий ум»260, как замечает Соловьёв.

Удивительно, что Соловьёв, так верно определивший эту существенную черту в Гегеле, не понял сам, что роль философии сыграна, кончена, что <отныне> она — явление отживающее, конец несовершеннолетия человечества!Между Мыслимым <только> и <уже> Сущим, как и между Субъективным и Объективным <отныне> должно быть помещено Проективное.

«Логика» Гегеля потому и иллогична, что она есть именно движениев Неизвестноебез всякого предположения о том, что произойдёт из этого движения, которое (почему–то) принимается за истину всего предыдущего.

Все богатства, приобретённые на длинном пути <жизни человечества>, извлечённые из опыта всей всемирно–мещанской истории, <все эти богатства,> приведённые к отвлечённой форме, оказываются мнимыми.

Всемирный Дух, воплотившийся в немецком профессоре Шеллинге в несвойственной этому духу форме созерцания, недостаточно отвлечённого, но зато очень произвольного, достиг, наконец, в Гегеле неотъемлемо философии принадлежащей формыотвлеченнейшей пустоты, диалектического исцеления <? искупления ?>. Этот конечный пункт должен стать для нас исходным пунктом. Философия, по Гегелю, есть та же религия, но в форме мысли, только не в высшей, а самой низшей, тогда как религия, по его выражению, — та же философия в форме представления, а искусство — та же религия в форме художественного выражения, что, конечно, верно, но верно только по–немецки. Но если мы перед Логикою вместо мыслителя поставим деятеля, но не единоличного, а в виде совокупности всех разумных существ, тогда философия в самой её высшей форме мысли будет лишь субъективною, не тождественною с субстанцией. А чтобы из субъективной стать тождественною с субстанцией, она должна управлять субстанциею. Тогда и религия станет не представлением, а проектом управления природою, то есть рождающею силою для возвращения жизни. Искусство же, сделавшись орудием религий, перейдёт от творения мёртвых подобий к действительному воссозданию и оживлению.

Если «Логика» Гегеля есть голос или мысль учёного сословия, обречённого на созерцание или мышление и осуждённого на бездействие, то она будет образом Бога не Творца, а Бога, каким Он будто бы был до создания мира и духа конечного, ограниченного, т. е., вернее, духа до проявления его в мире. А ещё вернее было бы сказать, что «Логика» Гегеля есть не изображение Бога, а отображение слепой природы. Будет понятным также, что онаотпускаетот себя (от разума) на волю природу, то естьдопускаетеё обращаться в слепую, неразумную силу, рождающую, чтобы умерщвлять, допускает её стать не бытием разумным, а инобытием без разума.