Ницше и мощи; представитель «весёлой науки» и жертвы смерти.

Чрезмерность или недостаточность истории выражается в мощах?

Должна ли история ограничиться останками, обломками или же требует восстановления в цельном и живом виде?

Грубейшая ошибка Ницше, да и его противников, заключается, во–первых, в забвении, чтоНастоящееестьсын, а Прошедшее, то есть история, —отецимать; а во–вторых, что человек естьне пассивноесущество, то есть учёный, осуждённый на бездействие, обречённый только на мышление, а существоактивное, деятель.

Если у сынов есть любовь к отцам, разве могут быть достаточными для них бледные воспоминания об отцах? а если эти воспоминания в действительности, к стыду нашему, бледны, отрывочны, неполны, то о какой чрезмерности истории может быть речь? Ясно — Ницше знает только школьную, профессорскую историю! Истинная история не довольствуется «бледными» воспоминаниями: она хочет видеть, осязать, ждёт отзыва, отклика…

Но даже оставляя в стороне это коренное возражение, нельзя не удивляться пошлости аргументации Ницше. «Возьмите, — говорит он, — для самого крайнего примера человека, который был бы совершенно лишён силы забывать». Легко будет ответить: возьмите человека, который лишён был бы способности вспоминать. Таким образом, заключает Ницше, «возможно житьпочтибез воспоминаний»405. Какова логика! Человек,почтилишённый воспоминаний, будет животным, говорит Ницше. А чем, спросим мы, будет человек,совершеннолишённый воспоминаний? На возражение: чтó бы было, если бы человек стал принуждать себя воздерживаться от сна? — можно ответить: а чтó сталось бы, если бы он обрёк себя на постоянный сон? Такие нелепые диспуты следует предоставить «учёным», добавив только, что «сверхчеловек» будет, конечно, уже совершенно лишён всяких воспоминаний и будет спать без просыпа.

Но что сказал бы Ницше, если бы услыхал о породнении всех миров чрез все воскрешённые поколения, когда все прошедшие поколения одновременно явятся на всех небесных мирах, на земле как на звезде, и на звёздах как на землях?.. И это была бы, несмотря на всю свою необъятность, всё–таки не чрезмерность истории, а только настоящая мера истории.