Столь долго ожидаемый христианством Страшный Суд наконец наступил! Явился неумолимый лже–судия, в лице кенигсбергского профессора Канта с несколькими судьями или лже–судьями низшего порядка, вроде Контов и Миллей214. Европейское и американское интеллигентное человечество признало суд его правым и осуждение — справедливым и до сих пор не опротестовывало его судебных приговоров. А между тем он осудил всех или все высшее на тесное тюремное заключение; всему же низшему дал свободу. Сентенции, которые он произносил над знаниями, делами и произведениями человеческими, он называл не «суждениями» (кроме суждений об искусстве), а обыкновенно «критиками», хотя мог бы прямо назвать <таковые> тюрьмами, подобно тому, как религию он назвал религией в тюремных, очень узких пределах чистого разума, ибо и самый «чистый» разум он осудил на вечную тьму неведения, незнания, то есть низвёл разум в Аид, в Гадес, в место, лишённое света.

В ещё более узкие пределы поставлен <Кантом> несчастный практический разум. Практический разум не только дозволяет, но и требует повелительно, «императивно» делать добро, однако с обязанностью не уничтожать зла. <При такой постановке практического разума> можно с уверенностью сказать, что врата рая не одолеют ада! Разрешая людям их мелкие делишки, законодатель практического разума не говорит об одном общем, великом деле, а союз для этого дела — Церковь — допускает единственно лишь по старо–римски, лишь юридически…

Ложь или ограниченность философии Канта заключалась в отрицании или непризнанииобщего дела, в отрицании, являющемся предрассудком, свойственным сословию, обречённому на одно мышление.

Критика религии осудила догматику, потому что в нравственном богословии Кант не видел общего дела, то есть предметом нравственного богословия не было общее дело, или, короче, догматы не были заповедями.

Практический разум не уничтожал зла в мире, потому что не допускал общего дела, а только <дозволял> действия в одиночку. Он знать не хотел действиявсехразумных существ навсюнеразумную силу, хотя обе силы, природа разумная и неразумная, в отдельности <взятые> были лишь частями, а не составляли целого. <Между тем> если бывесьмир стал предметом управлениявсехразумных существ, то и суждения оцеломмире были бы уже синтетическими суждениями a-priori.

<Наконец>, критика художественного разума не была общим делом воссоздания, то есть не требовала воссоздания того, что разрушено неразумною силою, а ограничивалась суждением эстетическим и телеологическим, забывая, что и красота, и целесообразность — произведения не слепой силы, а разумной, и притом совокупной.

Противоречие, антиномия разумных существ и неразумной силы не разрешится, пока разумные (разумно мыслящие) существа не станутразумно действующими, то есть пока не объединятся два разума, теоретический и практический, а с ними и третий — художественный и религиозный. <Только таким образом> устранится противоречие разумного и неразумного, лежащее внутри самой природы, как приходящей, но ещё не пришедшей в сознание.