Надо признать далеко не случайным, что совпали наблюдения и некоторые выводы у такого социолога, как В. Ядов, и у писателя с обостренным зрением и отзывчивостью к жизни, каков Д. Гранин. А совпали они в том, что в последние годы наблюдается в среде сравнительно молодых, да и не столь уж молодых поколений тенденция к падению или относительному снижению ценностей труда. В конце концов эта тенденция, конечно же, будет побеждена, ибо она, несомненно, временная, однако справиться с нею очень нелегко. Изменилась структура мотивации, она стала более многосоставной, противоречивой, включающей в себя разнонаправленные векторы. Как у нас часто, не слишком задумываясь, говорят: «расширились интересы»... Но это самое «расширение» принесло не только обогащение, не только знакомство с новыми или с забытыми духовными ценностями: одновременно появилось множество околодуховных, недуховных и прямо чуждых духовности соблазнительных приманок. Широта покупалась сплошь да рядомза счетглубины. Усваивая и впуская в свою душу пестрое скопище разносортных и быстро меняющихся потребностей, склонностей, влечений и капризно-модных пристрастий, человек уже не мог, не умел быть сосредоточенно-собранным, неуступчиво-последовательным. Пестрота мотивации лишала его цельного и однонаправленного характера, да и сам характер, не подчиненный строгому единству, как-то расползался на разные его «стороны». И, увы, даже ригористы неподкупно-щедрого трудолюбия, запечатлевшие в своих душах суровость ритма пятилеток, опасности и тяготы войны, познавшие пламя безоглядно-преданной веры, люди, умевшие работать изо всех сил, потом сами же и сочли, что пора остыть от перенапряжений...

Но реально этим смогли воспользоваться не столько они сами, сколько их послевоенные дети. И вот мы видим: вековечное, издревле присущее человеку трудолюбие, устремляющее к созиданию, теперь застает себя посреди тесной толпы водворившихся в душе иных — внетрудовых, недеятельных мотивов. Многие из них едва ли совместимы. Там и долгое время гонимый прочь мотив остраненного созерцания, мотив чистый и самокритичный. Там и мотивы совсем противоположного свойства — развлекательские и потребительские: жажда псевдочтения («чтива»), псевдозрелищ, поверхностного псевдообщения. Человек дела, который, казалось, был в состоянии исчерпать собою все человеческое существо героя деятельного бытия, вдруг оказался только односторонним выражением гораздо более широкого субъективного мира, сложного и многоликого, населенного разнородными и едва ли вступающими в гармонию друг с другом возможностями... И все это не так-то просто оценить однозначно, раз и навсегда. Ибо значение — положительное или отрицательное — этого расширения и усложнения не может быть постоянной величиной, оно меняется.

Мне самому, как человеку, с ранних лет влюбленному (и, видимо, пожизненно) в деятельный энтузиазм, мне многое в нынешнем «расширении интересов» весьма мало симпатично. И воспроизведение этого процесса в литературе, которое — вроде бы реализма ради! — оправдывает его, еще менее мне по вкусу. Что же касается общих рекомендаций — пойти навстречу внетрудовой мотивации труда и признать ее единственно правомерной опорой и точкой отсчета всех рассуждений на эту тему, — то против этого мне хотелось бы со всей недвусмысленностью возразить: то, что в плане экономическом и хозяйственном требует трезво-терпеливого приятия, в плане эстетическом, да и нравственном, может иметь отрицательный знак.

Однако как философ я обязан отрешиться от собственных симпатий и антипатий ради более объективного рассмотрения обсуждаемой темы. Ибо непродуманно горячее подталкивание событий и ориентация на это художественной литературы или критики может на поверку обернуться всего лишь неисторичностью и неконкретностью. Например, разве не симпатичны нам многими своими чертами юные порывы ранних коммунистических субботников? Или самодеятельность времен, описываемых в «Комиссии» Сергея Залыгина? И разве пионерия и комсомол не должны каждый раз заново проходить эту стадию тимур-гайдаровского энтузиазма? Да, несомненно, должны — подобно тому как ребенок в утробе матери должен пройти, согласно биогенетическому закону, ряд предшествующих фаз эволюции... С этой точки зрения очень интересна предыстория и история утопического коммунизма — интересна тем, что он предвосхитил будущие истины всемирно-исторического масштаба.

Известно, что историческая ситуация часто определяет способ прочтения художественного произведения, она же показывает, как реализовались авторские добрые намерения. Сегодня в самой реальности пока что преобладает вполне определенная тенденция: средненормальноедело человекавнутри структуры предприятий и иных социальных институтовв нарастающей степени оформляется в виде социальной роли.

Более того, хорошо заметно, что каждая из таких социальных ролей обретает с течением времени — вместе с усложнением ее связей с другими ролями — все большую полноту и жесткость предписанности, в известном смысле алгоритмизированности или формализованности. Речь здесь не идет о карикатурной, сверх всякой меры сковывающей исполнителя, удушающей его волю и инициативу мелочной опеке, при которой и пальцем не шевельнешь без начальственного указания. Я имею в виду действительно рациональную «усредненность» и даже унификацию ролей. И вот такие роли делаются объективно все болеебезличными.При их исполнении индивидуальное искусство все больше замещается стандартными предписаниями правил, которые определяют деятельность во всем существенном, но обычном, заранее предусмотренном.Поэтому и мотивация, труда изменяется: на место личного, неповторимо своеобразного сочетания побуждений, интересов, ценностей приходитбезличная обязанность следовать правилу, «образцу», роли.

Конечно, хотя бы для минимального порядка и минимального успеха работы железной дороги или почты, поликлиники или школы, конторы или института,в пределах нетворческого содержаниятруда, нужно уметь четко выполнять ролевое поведение — с «аптечной» точностью. В этом смысле человек дела — это блестящий исполнитель, виртуоз такого безличного поведения, когда надо как бы забыть на время и спрятать в себе самом все неролевые особенности своего характера и личности. Даже улыбка делается стандартной: не хочется, но должен быть любезен, чтобы не портить настроение клиентам и пациентам, пассажирам и визитерам... Все ролевые навыки, вся эта ролевая дисциплина — известное общественное достижение. Без них при нынешней технологизации и урбанизации жизни просто-напросто не обойтись: началась бы нестерпимая бестолковщина и сумятица. Общая тенденция такова, что социально-ролевая формализация узкоспециализированного труда (а где он теперь остался не узкоспециализированным?) проникает все дальше в его содержание. А тем самым все оригинальное в человеке-созидателе, все по строгому счету инициативно-творческое в нем (а не то, что у нас с легкостью необыкновенной нередко спешат назвать «творческой активностью»...), увы, не вписывается внутрь ролевого, ритмично-правильного поведения. Сколько-нибудь радикальное творческое отношение к делу выступает уже как сверхделовое, место ему не предусмотрено — из-за плотности системы ролей. Но это факт: во все большем числе отраслей труда происходит все более жесткая ролевая стандартизация и формализация всякого дела — и там, где это явно полезно и технически оправданно, и там, где этому надо бы знать меру, и даже там, где это было бы уместно лишь в самой минимальной степени. Так или иначе, дело человека становится слишком тесным, чтобы в нем уместился человек целиком, да еще к тому же разносторонне развивающийся.

Эта экономическая реальность обрекает литературного Делового Человека на то, чтобы быть не понятым читателем. Писатель от всей души желает воспеть не знающее границ вмешательство героя в окружающую жизнь, а читатель с грустно-скептической полуулыбкой подозревает в писателе если не донкихотство (в самом поверхностно-пошлом смысле), то попытку затиснуть живого человека в рамки заведомо ограниченных функций. Человек, знай, мол, свое, ролевое место! Тебя не только «запихивают» в узкопрофессиональное дело, внутрь роли, но еще и приукрашивают, «романтизируют» это твое положение...

Как же выйти из этого досадного затруднения? В действительности, конечно же, каждый день люди вольно или невольно встречаются с ситуациями, которые никакими ролевыми правилами не предусмотрены и никаким планированием не могут быть охвачены заранее. Начнем с того, что такие принципиально нестандартные и не поддающиеся стандартизации вторжения жизни в сложившийся распорядок дел сплошь да рядом случаются именно при исполнении человеком своей социальнойделовойроли. Если от них сознательно не отгораживаться, не прятаться («не мешайте мне работать как положено!»), то нет им ни конца ни края! И именно в этом, собственно, ближайшее творческое поприще для всего по-настоящему личностного в человеке, живого и деятельно отзывчивого. По инструкции не обязан делать, а все-таки берусь и работаю горячо и щедро! Вот это не сулящее непременно награду (а может быть, даже сулящее и нечто совсем обратное ей) инициативное созидание как раз и показывает, насколько человек перерос рамки своей роли, насколько он духовно богаче, мудрее, совестливее скрупулезного исполнителя правил ролевого поведения. Творческая, сугубо «внеплановая» ситуация бросает ему вызов: оставаться ли только внутри роли или же суметь стать больше ее, то есть проявить способность на неролевой поступок. По сущности своей, по потенции человек как субъект не сводится ни к какой, даже самой емкой деловой роли.Человек больше самого себя как человека дела. Вспомним слова К. Маркса о бесконечности человека[84]. Только вот, к сожалению, эта сущность не всегда проявляет себя... Но даже в сугубо специальном и ролевом деле личностное начало в индивиде проявляется в его способности поднятьсянадлогикой роли и контролировать ее исполнение своей совестью, в соответствии со шкалой нравственно-духовных ценностей.

Главное богатство, жизненное содержание, заключенное в человеке (притом наименее замечаемое нами как в обыденной жизни, так и в научных исследованиях), — это скрытые глубинные слои нашего бытия — дремлющие силы[85], потенции. Человек по своим потенциямнеисчерпаем в глубину —неисчерпаем в гораздо большей степени, нежели атом. И безграничного уважения заслуживает человек именно потому, что он таит внутри себя и может вместить невыразимо многое, потому что он — целый мир, микрокосм. Но все это оставалось бы одной лишь философизированной фразой, если бы глубина эта (часто неявно для нас) вдруг не приоткрылась бы нам и не участвовала в деятельности нашей совести — там, где человек пока еще не «режет», но зато «семь раз отмеривает».

Как же теперь, в свете сказанного, выглядят симптомы такого «расширения интересов», на фоне которого происходит относительное снижение ценностей трудолюбия? Однозначного ответа дать теперь нельзя. За негативными симптомами может быть и удручающее общее понижение ценностного уровня. Но могут за ними скрываться и превратно выраженные, и облекшиеся в негативную формупоискиболее богатой, более многообразной шкалы ценностей, обладающих более сильным «полем тяготения». Ибо душа человеческая взыскует ценностей универсальных, объемлющих и художественную, и нравственную, и познавательную жизнь, и возможности глубинного общения, следовательно, ценностей абсолютных. Относительное снижение ценностей трудолюбия может быть переходным состоянием на путях к гораздо более полному усвоению ценностей творческого созидания, столь же абсолютных, как «абсолютное движение становления»[86]. Поэтому, чтобы воистину надежно защитить ценности трудового образа жизни в противовес потребительскому, недостаточно проповедоватьтолько этиценности, в границах идеала делового человека, — надо проповедовать также и их более глубокие основания, отвечающие универсально-космическому назначению человека — быть соработником, а став достойным того, — и сотворцом космогенеза, его неисчерпаемой, беспредельной, объективной диалектики.

Воспитание высоких нравственных ценностей надо начинать с самого раннего детства, когда не заглохла аксиологическая открытость мира ребенка, которая позволяет ему каждый день встречать как бы впервые, доверчиво принимать все. Именно в этом возрасте нужно воспитывать и трудолюбие.