Все, что мы несем детям и что может повлиять на их судьбу, подлежит проверке судом совести, согласно императиву: «Не вреди!» И здесь он должен быть строже, чем во врачевании... Когда же не отдельный человек, а целая ведомственная структура оказывала систематическое противотворческое воздействие на новые поколения, тогда это большая общая беда, большое наше горе. Однако посмотрим: не во многих ли из нас живет один из источников этой беды — боязнь риска в пути исканий? Страх перед негарантированностью любого экспериментирования? Страх перед личной ответственностью в атмосфере свободы и творчества? «Логика» этого страха такова: чем рисковать, пробовать и брать на себя, не лучше ли застраховаться правилами и инструкциями, приказами и регуляциями, не лучше ли сдаться в плен несвободы, где зато уж «хуже не будет»?

Боязливое начало, гнездящееся в нас, стремится променять творческую ответственную жизнь на принадлежность казенному Порядку вещей, чтобы Он отвечал вместо нас почти за все. Променять многовариантную выбираемость путей на предписанность этим Порядком, на безвыборность... Своей социальной мощью порядок должен защитить от проблем и новшеств. А еще лучше и хитрее — ловкими подделками под обновление, перестановками и перекрашиваниями, мимикрией. По правилу: «Все течет, ничего по сути не меняется!» Неизменный порядок хорош тем, что гарантирует успех и удачи по обкатанным линиям инертного ролевого поведения: будь в курсе и русле! Куда как спокойная жизнь: труда души и совести совсем не нужно!

Кто отваживается на экспериментирование, тот изначально помнит: фатальных гарантий успеха не бывает, а по линиям инерции даже все лучшее омертвляется. Полагаться на выработку внутреннего иммунитета против порчи, на неусыпный бодрствующий контроль совестной инстанции, на культуру вновь и вновь принимаемых творческих решений. Да еще на те безусловные ценности, которым внемлет совесть неподкупная, неослепшая и неоглохшая. Наконец, и порядок конечно же нужен в деле, но подчиненный ему и его смыслу, а вовсе не подчиняющий его себе!

Познает ли человек смысл, ради которого стоит жить, или утратит его, состоится или не состоится в своем призвании? Это зависит от его самоопределения через попытки, испытания, испробования путей, выбор среди альтернатив, способов, стилей, образов поведения и сознания. Кардинально важно — дать каждому человеку вовремя самоопределиться. Без этого он и человеком-то не станет. Без этого — остается лишь имитацией человека.

Экспериментирование самоопределительное несет Жизнь. В самом деле, повсюду, где торжествует развитие, где процветает Жизнь, — там многообразие форм, путей, ярусов сложности, их сочетаний и переплетений, все более богатых созвучий и синтезов. Повсюду в Универсуме космическая Жизнь всегда экспериментирует. Она неустанно созидает и испытывает созданное на подлинность и гармоничность, она вновь и вновь все переделывает, порождает обновленное и отбирает лучшее. Она ставит в конце концов каждую реалию, каждое существо перед судом: плодоносно ли это существо для всей эволюции, для всего Космогенеза или нет? Приносит ли, отдает ли оно больше, нежели забирает себе и потребляет? Оправданно ли его бытие? Оправданно ли хотя бы ради общей работы на повышение сложности организации?

Однако существует и иной полюс, антипод Жизни — бесплодие злое и ожесточившееся. Назовем его тоже обобщенно-символически: Антижизнь. Там, где чинит управу Антижизнь, там — работа на понижение, на упрощение, на изглаживание и стирание тонкого рисунка бытия. Там — попытки парализовать все ищущее, творческое, рискующее, своеобразное, неординарное. Но как? Организованной силой сомкнутой ординарности, консолидированной мощью мертвящего, противотворческого Порядка. Этот Порядок все низводит к своему ранжиру, подчиняет простому стандарту, загоняет в униформу, уравнивает с серостью и безликостью. И это — вопреки тому, что каждая живая индивидуальность отнюдь не сера. А тем более человеческая! Но главное для Антижизни — самого человека уловить и загнать, заманить и втиснуть в оковы унификации и рутины под лозунгом: для пользы и счастья всех... Отсюда понятно, что Антижизнь не может не быть убийцею самого духа творческого экспериментирования.

Что же мы выберем? Рискующее и берущее на себя ответственность экспериментирование? Или противотворческий порядок? Открытость или предопределенность?

Как и в других сферах нашего общества, сталинизм по сей день сохранился в педагогике. Здесь доныне удерживаются, доныне не одолеваются временем крупные бастионы страшной бюрократической системы авторитаризма. Этот бастион и его героев можно было бы принять за карикатуру, за фантасмагорию, если бы эти тени прошлого не [только] пытались сохраниться в подновленных масках, но повести контрнаступление на нас, на перестройку...

Сталинистская педагогика — это проявление и осуществление сталинизма, его духа и сути в той сфере, где человеческая жизнь особенно ранима и где порча особенно губительна, особенно трудно излечима, для него вообще характерно, что он не просто реставрирует какие-то черты минувших социальных формаций, о чем у нас часто ныне пишут, но по сути своей посягает и покушается на самые глубинные основания и ценностные истоки человеческой личности. На это не могла, не умела, не дерзала посягать ни одна из прошлых формаций. И именно это делает сталинизм, как авторитаризм, посягающий на самое сокровенное: пытающийся подавить в человеке душу и парализовать совесть чем-то более страшным, чем любая тривиальная «внешняя» реакционность.

Пора четко осознать серьезность угрозы: сталинистская педагогическая «инженерия» не просто плоха, скучна, анахронична и т. п., она направлена на заглушение, искоренение и подмену в становящемся человеке его душевно-духовного мира безличностными механизмами. Угроза — в аравидзации (вспомним «Покаяние» Т. Абуладзе), манкуртизации («И дольше века длится день» Ч. Айтматова) человека, в растлении его души цинично-мафиозным созданием и нигилизмом. Чтобы не наделать печальных ошибок, примем во внимание, что свободное от авторитаризма (над людьми) экспериментирование — без всяких кавычек — может быть весьма различным, на разных уровнях. Смешивать их недопустимо. Разберемся в них.

Уровень первый. Слово «эксперимент» в обычном, широко принятом употреблении обозначает то, что делается в естественной науке и технике в процессах овладения объектами. Предполагается, что это не затрагивает самого человека, но касается всего того в природе и отчасти даже в обществе, с чем допустимо обращаться как со всего лишь «безгласным» объектом. До известной степени и до поры до времени действительно допустимо расширять сферу контроля благодаря знаниям и их техническим воплощениям («Знание — сила»), делаться все «сильнее»... «Испытатели природы», однако, незаметно превратились во властных господ. Так возник и неимоверно обострился экологический кризис — кризис нашего одностороннего человеческого распорядительства в окружающем нас мире. И все же объекты, или — чуть построже — объекты-вещи, никогда не исчерпывают собою реальность. Только условно можно выделить в реальности уровень объектов, с которыми мы вольны обращаться как со средствами.

Особенности этого уровня таковы. Во-первых, между экспериментатором и реальностью экспериментирования — граница, и она остается ненарушаемой: здесь — субъект, там — объект. Проверяемые гипотезы, воспроизведения, испытываемые конструкции, техносистемы — все касается чего-то другого, внечеловеческого. (А если и чего-то в нас, то только в меру уподобляемости чисто объектным явлениям.) Следовательно, у экспериментатора (или группы) — монополия в целях.

Во-вторых, все подчиняется целесообразности, эффективности и т. п., других, надцелевых критериев, более высоких, ценностных, здесь почти не берут в расчет (разве только на внешнее запрещение), не принимают как содержательный мотив, определяющий изнутри сами цели, их выбор.

В-третьих, результат экспериментирования здесь лишь расширяет и усложняет систему средств, вооружающих человека и человечество, но вовсе не совершенствует ценностно-смысловых содержаний, если кто-то был безразличен к испытываемой реальности, то, успешно завершив эксперимент, может остаться безразличным к успеху.

Суждение об успехе или неуспехе экспериментирования правомочен выносить сам экспериментатор, а вовсе не чиновник-инспектор, стоящий над ним. В этом смысле экспериментатор и здесь — личность, а не безликая функция.

По своей сути экспериментирование с объектами принадлежит человеческому развитию, оно проникнуто духом искания и творчества, хотя и в низших их проявлениях. Оно не имеет ничего внутренне общего с авторитарными «опытами» над людьми и принципиально инородно им. Однако чисто поверхностно, внешне оно поддается аналогии с ним по признаку — ставит себя НАД реальностью... Все дело в том, какова реальность! Что касается педагогики, то в ней не может быть места объектному экспериментированию, ибо в ней — сугубо человеческая реальность.

Уровень второй. Надо защитить и спасти личности людей, а особенно детей от обращения с ними как с объектами-вещами. Где унижены книги, там не может свободно дышать человек. Где нравственный смысл и красота низведены до полезных инструментов или служебных средств, до «оформления» и «оснащения», там не может быть уважения к личностному началу в людях. Особенно же — в становящихся. Произведения культуры — нравственной, художественной, познавательной, общительской — отнюдь не объекты-вещи! Напротив, они радикально выше вещей. Они имеют принципиально иной способ существования во времени и пространстве. Каждое произведение угасает в тот час, когда его перестают поддерживать и раскрывать. Тогда остаются только следы, по которым надо вновь восстановить его жизнь, ритм... В этом смысле каждое произведение культуры есть драма, которая живет только тогда, когда ее деятельно исполняют-играют. Более того, в чем-то дочитывают до своей собственной жизни, достраивают его конструкцию до самих себя — и только тогда понимают.

Значит, совокупность произведений культуры — это не готовая питательная среда, которую новое поколение автоматически может впитывать в себя и — становиться воспитанным, насыщенным извне, нет! Акт понимания — это всегда встречный труд души. И каждый раз он приносит своеобразный плод. В виде таких результатов восстановления только и существует произведение само по себе. Иначе говоря, оно существует многократно, вариантно, а не как мертво тождественное себе. И в этом смысле произведение культуры всегда экспериментально, несмотря на то, что мы так плохо умеем считаться с этой его неунифицируемостью, хуже же всего именно в школе, в преподавании.

Экспериментирование с произведениями культуры отличается тем, что здесь вовсе нет границы, разделяющей жизнь экспериментатора и жизнь произведений: они переплетены друг с другом. Нет и не может быть монополии на цели. Экспериментатор встречается через произведение с ценностной системой автора, вступает в диалог жизненных смыслов. В каждом произведении — книге, картине, музыке — отложился опыт исканий обретений, который может перелиться в опыт нынешних воспитанников. Сколько трагедий может быть предотвращено, если опыт истории не останется напрасным для молодежи сегодня, если многим удастся через произведения, через их вбирание в свои судьбы как бы еще и еще раз успешно «примерить» свои возможные поступки, прежде чем «отрезать»!

В этом экспериментировании не должно быть чьего-то притязания на превосходство, на гарантированную изначальную правоту. Понимание есть встреча, есть взаимный справедливый суд, где все равно обладают презумпцией невиновности: критически судя о других — персонажах произведений, мы и самих себя выносим на их суд. И важнее всего уроки встречи, при всей ее незапрограммированности. Так максимально широко реализуется открытость наших жизней, подвергается испытанию мера этой открытости. Изменить же саму эту меру может помочь только экспериментирование собственно субъектное.

Уровень третий. Чтобы каждый формирующийся человек состоялся в своем призвании, кардинально важно с первых шагов его воспитания предоставлять ему самоопределиться. Но как же может ребенок самоопределяться, если ему ни в семье, ни в школе, ни на улице никто не дает возможности спокойно, сдержанно, без пристрастного заманивания и соблазнения посулами, без угроз и давления сделать выбор? Естественно, выбор возможен только там, где предоставлены разные пути, способы, стили, где есть вариантность. Где допустимо поступать как-то иначе, неожиданным, непохожим образом, вовсе не превращаясь в глазах родителей, учителей и уличной компании в «чужака», «урода». Все кругом максимально однозначно, усредненно, предписано, все зарегулировано. И именно потому, что ребенку с малолетства не дают разных добрых, разных конструктивных возможностей, среди которых можно вполне свободно выбрать, он бунтует, самоутверждается в своеволии и тем самым выбирает недобрую, деструктивную, нередко даже деградационную возможность. У нас добро и конструктивность лишены многоликости, многокрасочности спектра, полнозвучия хора, они у нас серо-тусклые, а поэтому и непритягательные.

Если бы каждый рождался сразу же «готовым» самим собой, с внутренне сформированной «сущностью», характером, обликом! Так нет же — каждый появляется на свет лишь в качестве возможного: все существенное впереди, требует выбора, испытания, длительного пути подъемов и спадов, исканий и обретений. Становящийся человек должен еще найти самого себя. Изначально в нем таятся гигантские, не вместимые ни в какую самую богатую событиями «биографию», скрытые душевные потенции и духовные дарования, с «зернами» достоинств и «искорками» талантов. Кем только он не мог бы быть?! Да почти всем! И мог бы жить очень и очень по-разному. А извне ему предлагают — узкую накатанную колею: катись и не сворачивай!

...И пытаются навязать и силой «требований», и подкупом «приманок», кнутом и пряником нечто несоизмеримо более бедное. Пытаются затиснуть великое и широкое в малое и тесное. И, конечно, сталкиваются с протестом, нередко крайним, уродливым по форме...

Выход из этого противоречия — один: сделать педагогику экспериментирующей, т. е. такой, которая предлагала бы равно доступные посильные варианты, предоставляла бы свободу выбирать. Так, чтобы каждый воспитанник мог бы себя испытать, испробовать, выявить и актуализировать, хотя бы некоторые из спящих своих талантов-дарований, обрекаемых обычно на почти полное захирение и подавление. А главное и решающее — разбудить и укрепить в нем его внутреннюю совестную инстанцию, предоставляя ей все более широкую сферу действий и нисколько не пытаясь заменить ее извне диктуемыми суждениями или карами, наградами или готовыми, якобы неизбежными, однозначными последствиями, «исходами». На деле всякая достаточно сложная задача имеет разные решения, а тем более задача духовная.

Чтобы дать воспитаннику раскрыть свои скрытые возможности, свои таланты, чтобы он смог себя свободно испытать и выбрать, — вот для этого и нужно педагогическое экспериментирование. Но, разумеется, в нем непосредственным субъектом является сам становящийся человек. Следовательно, это — самоэкспериментирование, испробование и выработка самого себя в самовоспитании. Дело воспитателя — создать, задать и поддерживать творческую атмосферу. Творческую прежде всего к великим сокровищницам культуры всех эпох, к тому наследию традиций, из полифонической драмы надо каждому себя вырастить. Ибо по-настоящему унаследовать можно только не догматически, а сотворчески, возрождая и достраивая, дочитывая каждый смысл до своей собственной души, до своей жизни и судьбы. Изнутри такой атмосферы рождается также и уникально небывалое. Оригинальность таких новшеств уже не негативная; никто не озабочен утверждением себя и своего преимущества («первенства», превосходства — индивидуального или группового), но гармонизацией со всем былым, «старым», традиционным. Оригинальность истинно творческая не хищна, щедра и дарительна. Тогда-то она и питает душевно-духовное совершенствование.

Педагогическое экспериментирование есть самое тонкое, но и самое влиятельное, самое ненавязчиво мощное «средство», способное позвать и увлечь новое поколение по самому крутому пути совершенствования. В нем предполагается: искусство сопричастно относиться, а не игнорировать и не пытаться «подавить» кризисы развития детей и юношей; искусство делиться методами работы над собой, навыками практической психологии и практической философии, преодолеванию своих несовершенств и недостоинств; искусство глубинного общения по критериям безусловных ценностей.