На всех на нас лежит печать предшествующего периода нашей истории — печать деформированности, и было бы очень несамокритично и наивно полагать, будто мы в состоянии мыслить и действовать сегодня, просто-напросто отвернувшись от всего того, от чего нам не хотелось бы зависеть, хотя бы и негативно. Умонастроение, взращенное на протесте против внешних форм авторитарности, против ее внеличностных, институциальных проявлений, вполне может вовсе и не выводить самого протестующего за горизонт именно авторитарного сознания. Протест может быть всего лишь негативной формой выражения этого же самого сознания и обладающего им типа человека, который сохраняет и даже усиливает таким способом свою прежнюю деформированность.

Убежден, что в нынешней социальной ситуации философско-этическое размышление, глубоко уязвленное ею, встревоженно-озабоченное — предельно насущно. Однако, увы, рассчитывать на приятие — именно приоритетное приятие — духовно-нравственных проблем довольно трудно. Еще не изжито карикатурное представление, согласно которому этические проблемы такого уровня «уводят», «отрывают», «отвлекают» от гораздо более «реальных» практически-социальных задач: хозяйственно-экономических, правовых, политически-демократических. Однако в действительности не только решение, а даже и сколько-нибудь радикальное принятие серьезной, адекватной постановки названных задач требует высокой культуры критериев. Но такая культура критериев возможна как воспитанная не только и не столько узко-методологически, сколько мировоззренчески и аксиологически, духовно, нравственно. В свете этого этика, причем именно не специализированная, сводимая к некоторой ветви, отходящей в сторону от собственно философского «ствола», а большая, совпадающая с центральным ядром философской проблематики, нравственная философия — вот что поистине практично и, как ничто другое, насущно! Ибо лишь вырастивший себя из абсолютных высших ценностей и самоопределившийся в них, обретший себя через них субъект способен разобраться в так называемых практически-реальных задачах и загадках текущей истории общества нынешнего момента ее и находить им истинно творческие решения.

Возьмем трудности перестроечных процессов. Можно с уверенностью сказать, что эти процессы не пойдут серьезно вперед без углубления их до переустроения субъектом своего душевного и духовного мира, до восстановления его внутренней иерархичности. Справляться с задачами ситуативно-социальными и историческими сможет только такой человек, в котором не обрушены внутренние вертикали и который именно поэтому способен к любой сколь угодно сложной или притязающей поглотить его в себе ситуации относиться с позиций над-ситуативных, а благодаря этому — собственно творчески. Что же дает ему силы воздвигаться над любой ситуацией? Отнюдь не субъективная самоуверенность, не одностороннее притязание быть «хозяином-распорядителем», а тонкая полифоническая культура ценностных критериев — безусловных ценностных смыслов Истины, Добра, Красоты и Общительности. Но такая культура и такие смыслы должны найти адекватное, вертикально построенное пространство-время, где они смогли бы «поселиться», быть принятыми внутрь субъектного мира человека. Чтобы встречаться с многоуровневым миром, человек сам должен быть многоуровнев, иерархичен, иметь внутри себя ценностные вертикали, вокруг которых строится и организуется все его субъектное бытие. Нравственный мир превращается в фикцию, в пустые пожелания и притязания, в звонкие фразы, если этот мир не имеет для себя сугубо личностного пространства-времени — хронотопа, внутри которого человек обрел себя, самоопределился, вполне принял на себя ответственность перед своей совестной инстанцией. Совестная инстанция может действительно — не задним числом, а загодя — определять, регулировать, управлять всею жизнью человека, если ей предоставлено место над духовным миром. Культурная жизнь может быть только личностно-субъектной, только чьей-то, а отнюдь не безличной, бессубъектной. Но в субъектном мире она может поселиться и быть подлинно самой собой, когда в человеке душевный и духовный мир воздвигнуты вертикально, иерархически над его психосоматическим и социально-ролевым, т. е. цивилизационным ярусом бытия. Культура либо входит в душу и дух человека как личности, либо из нее самой оказывается вынута душа и дух, и от нее остаются лишь внешние аксессуары, признаки «образованности и эрудированности», функции и роли... Лишь когда душа руководит индивидуальностью, а душой — дух, тогда находится время и пространство и для высшего — реально высшего! — начала совести. И весь личностный мир обретает возможность быть миром нравственным.

Как же «построен» субъектный мир большинства из нас? Он не «построен», а в существенной степени порушен, деструктирован и почти лишен вертикальной организации. Духовный мир «обвалился», а за ним и душевный — вниз, в психосоматическую индивидуальность. Кажется даже, будто личность — это непосредственная индивидуальность плюс социальные роли в их совокупности... «Обломки» духовности и душевности погружены в нижний ярус и выступают как его достояния. Поэтому совестное руководство лишено адекватного места и времени своего приложения — от работы совестной инстанции остаются лишь «угрызения» едва слышимого ее голоса.

Мы видим, как человек, годами и десятилетиями привыкший быть сдавленным и деформированным, с попранным личностным и совестным началом и достоинством, человек, свыкшийся с тем, что он был лишен собственного хронотопа жизни в ответственных поступках, — обретя скорее даже не свободу, а могущие способствовать ей демократические вольности (ибо внутреннюю свободу можно обрести только самому, изнутри своего бытия, но не получить извне!) — этот человек с печатью рабского сознания пытается расправиться, развернуться, утвердиться. И что же? Какая энергия движет им? Созидательная ли? Увы, не личностное самостояние, проникнутое совестно-ответственным чувством меры, сдержанности, размеренности и чуткой отзывчивости на творчески-гармонические ритмы бытия вне себя — нет! Просыпается и заявляет о себе часто почти начисто лишенное чувства меры и гармонии, бунтующее, самоутвержденческое псевдо-я, в котором духовно-культурное самостояние подменено грубо-вещной, объектной активностью, во многом разрушительной и негативистской. При этом самоутвержденчество облекается в различные групповые и коллективно-социализованные формы — формы этнически национального или кланового эгоизма, исключительности, противостояния другим, «чужакам», не допущенным быть чем-либо большим, нежели фон и объект, посторонний, мешающий материал, который якобы допустимо именно как вещное, бессубъектное бытие отбросить, лишить места и времени, подавить насилием...

Перед лицом этой ситуации философско-этическое размышление ответственно вдвойне и втройне. Оно не имеет права апологетически отнестись к проявлениям нигилистическим, ценностно опустошенным, к тому лже-само-стоянию, которое вместо самоопределительности пустилось по дорогам самоутвержденчества — индивидуального, группового, коллективного и прочего. Человек не может самоопределиться, всего лишь превращая грубые способы объектного воздействия, которые применялись к нему извне, — в способы своего активного воздействия вовне, в способы утверждения себя и «своих» — в противовес «чужим». Только превозмогая или трансцендируя всякую границу, отделяющую «свое», «своих» — от «чужих», только отказываясь от всякой исключительности и всякого своемерия, своецентризма, включая и любой групповой, от всякого самоутвержденчества, человек впервые обретает безграничное смысловое пространство для самоопределительности — диалектику беспредельности, ее неисчерпаемое абсолютно-ценностное богатство.

Однако первейшая задача, без решения которой индивид остается слеп и глух к этому смысловому пространству, заключается в том, чтобы индивиду обрести внутри самого себя ту инстанцию, которая подлинно достойна и способна к осуществлению самоопределения — подлинно свободного, открыто-творческого, духовного. Далеко не без труда, порой весьма мучительного и трудного самоопределения, человек может обрести в себе такую внутреннюю инстанцию. Поэтому нет ничего печальнее, когда полагают, будто предоставленность индивида самому себе — это и есть достигнутый идеал. На деле же именно после того, как человек оказывается предоставленным самому себе, как раз и разверзаются глубокие, как метафизическая пропасть, альтернативы... Именно после этого человек может и должен сделать главный и решающий выбор. И что толку от внешней предоставленности его самому себе, если в нем не только спит беспробудным сном его подлинное, сокровенное и совестливое я, — инстанция, достойная самоопределиться! — но он даже и не догадывается об этом. И о том, что он все еще продолжает принимать и идентифицировать себя ложно: себя — со своим гедонистическим, потребностно детерминированным, бездуховным псевдо-я?!

Общество должно послужить человеку — но не подменившему себя своим псевдо-я и плененному страстями своецентричными и мятежными, а человеку совершенствующемуся. Обществу надо быть таким, чтобы оно помогало человеку пройти все ступени, весь сложнейший путь самообретения. В этом — великая задача и этики, и педагогики. Человек душевно-духовный всегда пребывает в искании, в ненасытимой жажде еще большей правды, всегда в пути: путничество его незавершимо. Однако перед человеком всегда остается опасность «застрять» в состоянии своей неподлинности, подмененности себя хотя бы отчасти своим псевдо-я. Хуже того, у него есть опасность возомнить, будто он уже сделал полностью весь свой выбор, тогда как на деле он даже и не начинал по-настоящему выбирать и не ведает в себе того дремлющего начала, которое выбирать было бы способно.

Этика должна прекратить безадресные призывы к нравственно бесчувственному псевдо-я. Этика должна стать предлагающей школу пробуждения и самообретения — школу практической работы над собой для каждого. Но худо, когда теоретики морали преподносят всем ценностные нормы, уподобляя их детерминациям, налагаемым на субъекта извне, или принадлежащим хозяйственно-экономической сфере, политике и праву, т. е. цивилизационному ярусу человеческого бытия. Суть этического содержания — в том, что оно принадлежит вовсе не цивилизации, но принципиально более высокой действительности — культуре: душевной и духовной культуре, наконец, может быть, даже и глубинно-общительскому началу в субъектном мире — его небезадресной совести. А это — такие ярусы, к которым детерминации объектного, хотя бы и социально-объектного плана отнюдь не применимы. Фатализаторская манера предъявлять требования к личности — от имени и по поручению морального порядка! — все это не изжитые элементы наследия субстанциалистского мировоззрения, хорошо служившего авторитарному манипулированию людьми. Этика душевно-духовная, личностная никогда не должна унижать человека до уровня объекта воздействия — объекта якобы детерминированного. Нравственные и особенно безусловно-ценностные смыслы по своей собственной природе абсолютно ненавязчивы. Они не обнаруживают даже своего существования до тех пор, пока подлинно свободная, жаждущая их личностная воля не пожелает их открыть для себя и встретить.

Но даже поставить проблемы этических смыслов верно нельзя, если не выйти за рамки субъект-объектной парадигмы и если не обратиться вместо нее к снимающей в себе субъект-объектное отношение парадигме междусубъектности, к гармонически-полифонической логике. К сожалению, нередко полифонизм смешивают с диалогизмом. Однако диалог возможен даже и на уровне до-культурном — цивилизационном. Возможен и диалог между отнюдь не сопричастными друг другу субъектами или социумами: холодный, «атомистический» диалог. Но возможен и диалог сопричастный, подлинно полифонический, основанный на доверчивом признании бесконечно глубокого родства между людьми по укорененности в бытии и столь же бесконечно насыщенного смыслом единения в их свободно-творческих устремленностях, в их посвященности своему призванию, которое для каждого имеет свой уникальный, именно для него предназначенный облик — как личностное призвание. Этика должна научиться свято чтить нравственную свободу, беречь и охранять ее там, где она уже обретена, а главное — помогать обретать ее всем, кто к ней еще не пробудился. Но программа духовного пробуждения и самоочищения личностного мира от всех подмен не может быть вырабатываема иначе, как при тесном союзе между этикой и культурой глубинного общения.