Откуда удивительная готовность детей прощать нам наши пороки, все отвратительное, отталкивающее в нас? Откуда способность ожидать от нас только самого справедливого, самого прекрасного, самого мудрого?

Дети доверчивы, а мы нет. И в этом мы считаем себя выше их. Но все-таки давайте задумаемся: почему само слово «доверие» для нашего слуха скомпрометировано? Заодно с благодушием... Не потому ли, что мы привыкли к неблагодушию, заразились недоверием?

Да и как не быть в нас этой застарелой болезни духа? Века и тысячелетия, переполненные войнами и междоусобицами, обманом и коварством, отложились в нас, пропитали нас, включая и подсознание, ядом недоверия. Особенно же страшны последствия тех 30 — 40-х годов, когда чудовищные злодеяния и массовое губительство облекались в громко-высокие слова, знаки, символы... Отвергая ложь вне себя, мы, однако, не умеем исцелить себя от внутренней искалеченности, от искаженности нашего видения духовных ориентиров. Как обычно мы представляем себе альтернативы для выбора?

На одной стороне — слепое, некритичное и неразборчивое доверие: то ли по наивности, то ли по недомыслию, то ли в плену коллективного поветрия, социального психоза, культа идолов.

На другой стороне — зрячее, критичное и разборчивое... недоверие. Вот и выходит, будто доверие не обходится без идолов-кумиров. Напротив, недоверие ко всем, кроме собственной персоны, выглядит единственной ненаивной, искушенной позицией.

Однако на самом деле эти две стороны — две неправды. Обе эти неправды чужды и враждебны детскому миру. И опасны для него. Доверие к идолам — это далеко не всякое доверие, а только лишьвнесовестное, то есть такое, в котором утрачен образ того, что достойно подлинного, сердечного доверия. Недоверие же, свергающее всех идолов, а заодно и отвергающее все авторитеты, тем самым возводит собственное замкнувшееся «я» в идол. Так «я» впадает в себепоклонение. А это равносильно оглушению и ослеплению своей совести: ей становитсянекомувнимать,не с кембыть взаимной,со-вестливой.

Правда же состоит в том, что только одно совестное доверие, только открытость, не заслонившая себе взора ни внешними, ни внутренними идолами, способна быть разборчивой, критичной. Но как к ней приступить? У кого поучиться ей?

Пока детский душевно-духовный мир еще не заражен нашими взрослыми неправдами, он изначально расположен к мудрой правде. В этом мире еще живет предвосхищение и предчувствие того, что достойно совестливого уважения, авторитета, доверия. Не того половинчатого, за себя боящегося, уклончиво-трусливого и условного псевдодоверия, которое бывает порой и у нас, а доверия безусловного, безбоязненного и бескорыстного. Пока душу ребенка не обожгло черное пламя корысти, своемерия и агрессивности, до тех пор он беззащитен в своем ожидании встречи с большой, со сколь угодно более великой правдой бытия.

Он ценностно-нравственно разомкнут, распахнут настежь. Он ни от чего не отгораживается границами собственничества. Каждая малая былинка или жучок, каждый луч света или звучание для него уникально драгоценны, каждая жизнь в каждом существе — родная и близкая. И в них как бы присутствует жизнь вообще.

Поэтому детский душевно-духовный мир открыт не только сверху вниз, к меньшим, но и снизу вверх — ко всему более сложному, более развитому, более красивому и доброму, чем он сам. Открыт к гораздо более совершенному и творческому, чем это возможно померить своим готовым мерилом. И это всежизненное универсальное доверие ничуть не унижает его, не подавляет, не лишает сил, — наоборот, именно оно-то и зовет к беспредельному восхождению. Зовет к со-причастности, к радости глубинной взаимности. Отсюда и происходит удивительная готовность детей прощать нам наши пороки, все отвратительное, отталкивающее в нас, готовность терпеть и как бы не замечать их. Отсюда — детское искусство ставить нас заранее, до всяких заслуг, на такую высоту, которой мы нимало не можем заслужить. Отсюда их способность ожидать от нас только самого справедливого, самого прекрасного, самого мудрого. Мы же, как правило, обманываем это их святое к нам доверие...

Это детское доверие открывает путь к тайнам Универсума, путь достойный, истинно творческий. Счастлив тот, кто хранит в себе этот чистый родник незатоптанным. «Это представляется мне чудом, — признается И. Бергманн, — ребенок продолжает существовать в нас, он все время работает; все, касающееся творчества, непосредственно затрагивает его... Это — творческая энергия».

Чтобы сгодиться в воспитатели, начнем неотложно учиться у детей их глубинному доверию, их вере в правду, их открытости во всех возможных измерениях. Начнем учиться чистому жизнетворчеству!