Сопричастные мудрости голоса предупреждали нас, увещевали и предостерегали во все периоды и эпохи. Они говорили: вы не ведаете, откуда и куда идете, и это чревато катастрофой. А мы упорно не внимали таким предостережениям. Мы продолжали, тысячелетие за тысячелетием, увлекаться, а ныне увлекаемся, как никогда прежде, наращиванием наших сил: веществами, энергиями, информацией. Как будто более совершенное существо — это просто-напросто более вооруженное силами, способами самоутверждения в борьбе за превосходство, зверо- или даже машиноподобное существо! Как будто совершенствование не отличается от развития или может быть полностью заменено и подменено развитием всяческих средств и средств ради средств (способов, способностей, оснащенностей, багажей)! Как будто безмерная и безудержная вооруженность силами-средствами не нуждается в каком-то более высоком оправдании и ее позволительно возвести в самоцель (и развитие в самоцель), безотносительно к высшей, безусловной мере — нашему назначению во вселенной.

Так мы сделали почти синонимами орудия и оружие.

Любое знание мы приемлем, лишь низводя его до уровня нашей собственной силы, и повторяем: знание — сила! И нам ничего не нужно, кроме сил, вооружающих нас. Нам ничего не нужно вне нас в окружающем нас мире, кроме того, что обратимо в вооружение и оснащение для нас, и поэтому — именно поэтому! — Универсум все больше опустошается для нас, омертвляется, и мы не видим в нем ничего, кроме веществ, энергий и информации. Но хуже того, свое развитие в области средств, то есть гигантское разбухание вооружающих нас сил, мы горделиво возвели в наше лучшее достижение и в похвалу самим себе. И мы называем это историческим прогрессом! Мы влечемся безудержно вперед и вперед по пути такого прогресса. И почти никто не замечает и не заявляет во всеуслышание, что такой прогресс есть прогрессирующая общечеловеческая замкнутость, закрытость и слепоглухота к безусловным ценностным измерениям Универсума. Почти никто не замечает и не признает громко, что «движение вперед и вперед» вовсе не есть восхождение, но есть лишь полная мнимыми успехами измена восхождению. И что это прогрессирование лишь выражает наше общее бессилие преодолеть себя и свою инерцию. Наш прогресс воплощает в себе наше упорство в преодолении самих себя, нашу несамокритичность и приверженность своим собственным мерилам —своемерие. Будучи закоренелыми своемерами, мы остаемся слепы и глухи к высшим и безусловным ценностям. Тревоги и угрозы нынешней глобально экологической ситуации должны были бы пробудить нас от этой ценностной слепоглухоты. Но увы! Даже среди тех, кто говорит и пишет на экологические темы в сугубо алармистском ключе, среди людей, казалось бы, эмоционально чрезвычайно затронутых и резко реагирующих, весьма редко находится открытость смыслу этой ситуации. Открытость смыслу означает полную свободу от приверженности лишь своему собственному мерилу — от своемерия, а поэтому и полную внемлемость глубочайшей вине человечества и каждого из нас за экологический кризис. Увы, обычно он воспринимается нами как всего лишь угрожающая нам беда, бедадля нас, но не воспринимается как горе, которое мы причиняли и продолжаем причинять другим: растениям, животным, всей биосфере, наконец, Универсуму в целом. Такое коллективно-эгоистическо-своецентристское восприятие избавляет нас от ценностного пробуждения. Все сводится к тому, что нам плохо в нынешней экологической ситуации. В ослеплении мы не хотим и отказываемся увидеть, что плохо нам стало только по нашей же вине и что в виде экологической угрозы к нам возвращаются по логике бумеранга те злодеяния, которые с допотопных времен мы сами совершали над внечеловеческой действительностью.

Итак, в течение сотен и тысяч лет мы заботились более всего о наращивании своих сил ради завоевания, покорения и господства над остальным миром. Теперь к нам пришла расплата за это — расплата за самую позицию покорителей мира. А мы, лишенные самокритики, даже и в этой ситуации видим только внешние, вне нас сущие трудности и угрозу извне. Даже до крайности напуганные, мы все еще цепляемся за привычную решимость ополчаться против трудностей только вне самих себя и побеждать их там, но отнюдь не побеждать самих себя как виновников этих трудностей. Речь, конечно же, не идет о коррекциях чего-то второстепенного в нас — это мы все-таки еще способны делать. Речь идет о несамокритичности человечества к своим фундаментальнейшим особенностям. Речь идет об очень давнем коренном сбое человечества с объективно должного пути и, по сути дела, утрате им своего универсального призвания во вселенной. Мы настолько привыкли жить в состоянии такой утраты и такого сбоя, что не замечаем их.

Более всего мы все, земное человечество, виновны именно в том, что не выбрали и утратили должный путь совершенствования. Мы выбрали бытие вне пути — состояние лишенности его, состояние беспутья. Мы выбрали необязательность безусловным ценностям и неверность им. Мы низвели предстоящий нам Универсум до некоей данной нам в распоряжение кладовой различных полезностей для нас. Мы сожгли более трети всего органического вещества планеты, подвергли ужасающему загрязнению воду и воздух, превратили все быстрее и быстрее поверхность многострадальной земли в пустыню, но из-за этого мы пугаемся только за себя. Мы разучились страхуза других, страху с доминантностью на вне нас сущую действительность. Мы никак не можем достигнуть осознания того, что экологическая угроза во всей грубой внушительности есть не просто нарушение нашего псевдоблагополучия и корыстной самозамкнутости, нообвинение нам —обвинение в том, что мы подменили верность нашему долгу и призванию во вселенной воинственной борьбой против вселенной, мятежным стремлением самоутвердиться над ней в качестве ее покорителей и господ. Вникнуть в смысл глобально экологической ситуации возможно только на почве покаяния и искреннего приятия своей вины за нее: общей вины и вины каждого из нас.

Человечество ныне находится в состоянии экологической неадекватности — неадекватности всей беспредельной диалектике Универсума. Эта неадекватность есть дисгармония, не-мирность с Универсумом. Если бы мы были в мире и гармонии со всем остальным, внечеловеческим бытием, то эта мирность пропитывала бы нас всецело, пронизывала, проникала и присутствовала бы в каждой клеточке нашего существа. Подлинная мирность есть не внешняя маска дипломатичной вежливости, но внутреннее устроение души и духа, достояние зрячей совести. Быть в мирности — значит быть сотканным узами взаимности, быть полностью и до конца сопричастным и в готовности к еще большей сопричастности и гармоничности с Универсумом. Это значит быть в бескорыстной открытости внечеловеческому бытию иего проблемам —без тени безразличия и своемерия. Мирность включает в себя нечто гораздо большее, чем невраждебность, — приятие инакового бытия Универсума как родного и близкого нам, приятие на себя ценностной отзывчивости к нему и верности, приятие ответственности за события в нем на себя.

Напротив, обычная для нас не-мирность сопряжена с разрывом уз взаимной сопричастности. Мы не мирны с Универсумом прежде всего именно потому, что выбрали и продолжаем выбирать ежечасно себя и свой интерес: мы предпочитаем себя Универсуму и предаемся самоутверждению. Мы утверждаем на первом месте (или приоритетно) самих себя, свою группу, свой класс, свою общность, свой континент, свою планету и тем самым противопоставляем себя остальному Универсуму и его диалектике. Мы навязываем ему свое противостояние, мы насильно вносим в универсальную и всеобъемлющую диалектическую сверхгармонию начало дисгармоничное и враждебное ей.

Наше человеческое самоутвержденчество — это произвольное возведение самих себя в ценностный центр, или — что то же самое — на вершину над всем остальным бытием. Предаваясь самоутвержденчеству, мы тем самым как бы похищаем себя из сущностной взаимности и сопричастности, предаем ее и разрушаем ее. Именно самоутвержденчество вносит в гармонически здоровое тело вселенского организма раковую опухоль доминантности на своем, на своей корысти, болезнь самовозвеличивания, исключительности, милитарности и нигилизма. Но заметим, что даже самая агрессивность и воинственность вырастает, как из первичного семени, из зародыша предпочтения себя миру, из защиты своего интереса. Вместо того, чтобы судить о своем интересе, о своих потребностях и нуждах с точки зрения всего остального бытия и своего призвания в нем, человек-самоутвержденец, наоборот, обо всем бытии и обо всем Универсуме судит с точки зрения своих нужд и потребностей, своих интересов. Все возможные объективные вопросы и проблемы, загадки и тайны мира человек-самоутвержденец подчиняет одному единственному вопросу: «Что мне это даст? Какую мне это принесет пользу?» Так из защиты своей собственной пользы и корысти постепенно вырастает также и самое безмерное и ни перед чем не останавливающееся хищничество. И вредоноснее всего — наша дерзость самые объективные ценности превратить из критериев суда над нашими потребностями в некое выражение этих наших потребностей, в нечто зависимое и производное от того, что подлежит ценностному суду!

Губительное начало в нас — это нашасвое-доминантность, индивидуальная или коллективно-групповая, общечеловеческая, наше индивидуальное и коллективное своемерие. В непосредственно индивидуальном проявлении этого губительного начала все гораздо яснее, при коллективной же форме оно может обманчиво выступать как якобы бескорыстие, альтруизм, даже самопожертвование, но на самом деле эта форма лишь прикрывает и маскирует соучастие в общей корысти, общей исключительности и совместном самоутверждении. Во всех своих формах проявления свое-доминантность воинственна, мятежна, разрушительна. Это находило выражение в девизах, подобных гетевскому «Все однажды возникшее достойно гибели и разрушения» и тому подобное. Более того, говорят, что в этом-де и состоит диалектичность мира! Нет! Отнюдь не в этом заключается подлинная, многосферная диалектичность Универсума. Противоборство и антагонизм принадлежат лишь самому низшему уровню бытия. Если же сквозь него, сквозь низшее смотреть на всю беспредельную диалектику Универсума, получается милитаризованное извращение, превратная вырожденная форма, отвратительная карикатура. Отнюдь не война каждого против всех и всех против каждого царит в Универсуме, но сверхгармония восходящих уровней совершенствования. И никакая однажды возникшая реалия не исчезает бесследно и бессмысленно. Все исполнено смысла, целой иерархии смыслов. Чтобы открыть их и продолжать открывать, надо перестать изображать мироздание согласно своей собственной испорченности и милитарности...

В чем же предназначение человека в Универсуме?

Истинным образом человеческое предназначение выполнимо только через свободное его приятие в качестве призвания, и оно по самой сути своей именно и есть свободно выбираемое, ненавязчивое призвание. Его невозможно встретить как готовую, объектно существующую силу и просто-напросто поддаться этой силе, как поддаются воздействию мощного течения или как сложившемуся порядку вещей в окружающем мире. Его возможно только обрести в процессе искания человеком самого себя, только через творческое самоопределение самопосвящение, через самоустремленную и искренне инициативную, независимую от удобных подсказок волю к верности своему предназначению. Только такой свободной воле к верности оно и открывается как именно призвание, которое не наличествует и не дано ни в каких объектных, вещных обстоятельствах, которое не может быть никакою данностью извне, но которое определимо через объективные ценностные смыслы, через безусловные ценностные измерения всей беспредельной и объективной диалектики Универсума.

Итак, чтобы не нарушить своего предназначения, человек должен подняться до приятия чего-то принципиально большего — до ценностного призвания. Чтобы жить не напрасно и достойно непреходящего смысла, человек должен не просто быть самовоспроизводящим продолжающим себя как вид, но дать нечто принципиально иное, лучшее и большее — что не вырастает естественно стихийным способом, но что возможно только нравственно выработать, произвести, создать. Это плодотворность культурная, душевная и духовная, воздвигающая или надстраиваемая над всеми данностями естественно-природного бытия. Именно культуро-созидательная и душевно-духовная плодотворность и могла бы позволить нам быть больше дающими в Универсуме, нежели берущими. Тогда бы мы смогли бытьработниками космогенеза, и наше влияние на менее совершенные существа вокруг нас было бы эволюционно адекватным, отвечающим не корыстному своемерию нашему, а объективной диалектике.

Но посмотрим на самих себя: разве человечество озабочено тем, чтобы служить эволюции других вокруг нас? Разве мы больше даем, нежели берем для себя? Все наши отношения к природе, к внечеловеческой действительности проникнуты давними, закоренелыми стереотипами и привычками противоборства, наступления на препятствия, стремления победить проблемы воинственным стилем самоутвержденцев. Мы почти не умеем принимать проблемы объективно — такими, каковы они сами по себе, кроме, может быть, математических и аналогичных им. Как правило, из объективной проблемной ситуации мы извлекаем только то немногое, что укладывается в наши корыстные, заранее сложившиеся ожидания, подходы, парадигмы. А все то, что не укладывается в рамки приемлемости для нас, мы отбрасываем, отказываемся признать существующим. А нередко и практически разрушаем... Будучи уже достаточно вооружены, мы доказываем окружающему миру свою правоту тем, что навязываем миру свои условия и требования, свою логику кто — кого, свое корыстное мерило.

Отказавшись когда-то выбрать путь истинно плодотворной жизни, посвященной объективному ценностному мерилу, отказавшись от его приоритета над всеми нашими потребностями и интересами, мы все — все человечество тем самым предпочли самоутверждение, свое-доминантность, т. е. выбрали приоритет своего мерила. Все мы в той или иной степени поражены этой глубоко проникшей в нас болезнью. Нам даже нравится повторять старинный девиз своемерия: человек — мерило всем вещам. В современной редакции он звучит еще хуже: мерило всем искусствам и наукам! Даже ценности культуры мы пытаемся лишить объективно критического голоса, пробуждающего нашу совесть, и подчинить коллективному своемерию, самопревозношению, своецентризму. Но в этом нет ничего отвечающего диалектике совершенствования, в этом одно лишь сопротивление ей, ее отвержение — ради того, чтобы утвердить себя в своем узурпированном праве смотреть на что бы то ни было сверху вниз. Такова наша корысть — обратить мир в объект для освоения. Ничего ему не давать — никаких плодотворений, а только лишь брать, брать и брать для себя! Мир объявляется потенциально присвоенным, обращенным в человеческую собственность. И вот мы видим результаты такого собственничества: растет на нашей планете пустыня омертвления, растут гигантские свалки отбросов, запасы ядов и, венец всему, — ядерная смерть! Не эти ли запасы есть истинный памятник нашей решимости превратить природу в свое органическое тело?!

Отказавшись от пути служения космогенезу, от приношения ценностно значимых плодов для него, человечество тем самым обрекло себя на состояние лишенности глубинных корней. Экологическая угроза есть всего лишь симптоматика этой тяжкой трагедии всех — разукорененности в диалектике вселенной, трагедии самоизоляции от ее даров-возможностей.

Печальнее всего наблюдать в истории человечества, как эту разукорененность мы воспевали в горделиво самодовольных тонах и позволяли себе радоваться тому, что человек — сам себе корень происхождения. Юношеский период максимализма у человечества очень сильно затянулся, мы застряли в нем или же вновь к нему возвращаемся. И вот мы позволяем себе надеяться на то, что человек «сам себе творец» или безотносительный к миру, самодостаточный творец самого себя. Якобы нет в Универсуме ничего такого, чему человек был бы изначально сопричастен и обязан своим становлением. И мы повторяем афоризм дерзости: «Я творю, следовательно, я существую» (выражение это принадлежит антропотеисту Хенрику Каменьскому).

Мало того, что мы обитаем во вселенной точно так же, как червь в яблоке: осваиваем и потребляем богатства космической кладовой, а после себя оставляем порчу. Мы еще и ублажаем себя идеологией вседозволенности — «по праву Прометея». Не только в обывательском сознании, а и во многих концептуальных традициях превозносится и всячески оправдывается установка на человеческую активность вне меры над нею, безотносительно к каким бы то ни было безусловным ценностным смыслам. Восхваляется готовность и способность натворить, что нам угодно: замечательная творческая активность, которая ни перед чем почтительно не преклонится, как перед мерилом-критерием, ни перед чем не остановится в своих притязаниях! На место понятия оригинальности в смысле нашей верности первичному оригиналу-истоку пришло превратное понятие о субъективистскойсвое-оригинальности: в смысле верности автора самому себе в противоположность всем другим и при неблагодарности им. И эта свое-оригинальность превращена чуть ли не в критерий творчества!

Так распространилось и обрело статус нормы представление о творчестве вне и безотносительно к его безусловно ценностной посвященности. Это на практике — лишь похищенное творчество, называемое этим именем уже не по праву. Подлинное творчество есть по сути своей со-творчество: оно всецело доминантно на всю, то есть и на внечеловеческую действительность, на беспредельную объективную диалектику Универсума, которой оно посвящено и служит. Похищенное творчество, напротив, ориентировано на свое, оно подчинено самоутверждению и самореализации, своемерию и своецентризму, оно превращено в оружие, оно ценностно опустошено. Co-творчество одухотворяет, делает совесть более зрячей, слышащей, внемлющей: все во всем. Похищенное же творчество заслоняет и вытесняет в человеке его внемлющий дух и совестливую душу. Co-творчество приносит диалектике Универсума должные плоды. Напротив, похищенное творчество в его плодовитости хуже всякого бесплодия, ибо оно дерзко и насильно навязывает Универсуму мнимые плоды. Оно вторгается повсюду непрошенно, оно безудержно в его экспансии, оно все более активно калечит мир своемерием... И это называется громко и гордо: изменять мир! И вот мы дошли в этом до экологической катастрофы.

На самом деле, прежде чем мы, люди земли, научимся даровать окружающему нас миру и всему Универсуму нечто оправданное согласно безусловно ценностным критериям и тем самым сумеем вносить в него должные изменения, нам надо прекратить его портить, уродовать. Нам предстоит еще много-много потрудиться, чтобы исправить то, что мы наделали на нашей бедной планете за время произвольного хозяйничания на ней. Увы! Портили долго, а исправлять осталось очень мало времени. Самое же главное и самое трудное — это отречение человечества от позиции своемерия и своецентризма полностью и до конца, без всяких уступок своей корысти...

Перед нами альтернатива: выбрать между нашей хитростью и призванием к мудрости, то есть логикой последовательной бесхитростности. Хитрость есть попытка использовать высшее ради относительно низшего, подчинить высшее мерилу низших мотиваций, нарушить ценностную иерархию. Бесхитростность, напротив, есть соблюдение ценностной иерархии в каждое мгновение жизни, неотступная воля к верности ей. Она обязывает начинать не с требований к миру и к другим, а с требований от себя всегда начинать с самого себя. Мы должны прежде существенно изменить самих себя, изменить настолько, чтобы со временем стать достойными изменять мир вокруг нас. Тогда и только тогда мы сможем приносить Универсуму должные плоды, быть плодотворными в служении его беспредельной диалектике, быть со-работниками и со-творцами космогенеза. Однако мы только потому сможем приносить должные плоды, что вернем себе утраченную ныне нашу глубокую укорененность в беспредельной объективной диалектике, в ее возможностях-дарованиях. Всякий надлежащий плод созидается лишь таким делом, которое имеет надлежащие корни, и он рождается на свет как дитя двух родителей: нашей свободно избирающей и свободно-со-творческой воли и питающего его дарования, укорененного в наследии онтологически.

Итак, если мы хотим стать приносящими плоды, плодотворными в нашей жизни, то нам следует позаботиться о корнях. Однако для этого нам надо утвердить в себе всю бесхитростную правду поступка. Надо научиться в каждый момент жить в таких поступках, в каждый из которых вкладывалось бы все наше существо целиком — бодрствующая совесть, душа и дух, вкладывались бы все (подчиненные им) силы и познающего ума, и художественного вкуса. И нравственной воли. Это значило бы совершать всякий поступок каждый день каждый час так, как если бы он был последним поступком. Собирать воедино, вместе нераздельно весь наш внутренний субъективный мир и насыщать им поступок здесь-и-теперь — это удивительное искусство. Казалось бы, так просто, но на деле так необычайно трудно — добиться полноты присутствия самого себя! В нашу эпоху так жить почти никто не умеет, ибо в переменчивой обстановке мы присутствуем лишь какой-то своей стороной, ролепроявлением, одним из своих обликов, а целиком — увы! Ибо лишили себя честной открытости навстречу всем ситуациям, всем задачам, всему смыслу событий. Мы слишком избирательны и притом именно корыстно избирательны, мы редактируем действительность и принимаем только приемлемое для нас. Мир вокруг нас полон проблемных ситуаций. Но в каждой из них есть не только то, что нам приемлемо и удовлетворяет нашему подходу, но есть еще и то, что неприемлемо и недоступно: загадочное и даже таинственное, запороговое содержание. Только тогда, когда мы научимся принимать проблемные и загадочные ситуации во всей их конкретности, не расщепляя их заранее на разрешимые и неразрешимые аспекты, — только тогда мы избавимся от плена инерции и рутины, привычек и стереотипов. Только тогда мы сможем жить правдой поступка, нисколько себя не защищая от ее ведомой и не ведомой нам пока логики. Не хитрить, не уклоняться, не скользить по удобной и приятной поверхности бытия, не прилипать к удовольствиям и сладкому самообману, не погрязать в способах казаться, не лицедействовать перед другими и перед самими собой, но всецело отдать себя неподкупной, чистой радости и честно-суровой простоте, мудрому восприятию загадок Универсума — таков выход! Выход к гармоничной мирности и мерности, совершенной немилитарности и ценностно ответственной верности всем проблемам Универсума. Более того: мы призваны полюбить загадочность и проблемность, даже таинственность Универсума!

Не любя трудностей и не приемля их в себя, не загораясь огнем самокритичной работы над собой по логике этих трудностей, мы присутствуем в бытии на половину, на четверть... Мы существуем как бы начерно, не находя в себе терпения и мужества семь раз отмерить и один раз отрезать в каждом существенном поступке. От поступков половинчатых, ущербных, фрагментарных, от поступков-черновиков мы призваны перейти к целостным поступкам, во всей правде встречи с Универсумом. Мы призваны отречься от всякого самоутвержденчества, чтобы жить в доминантности на других, иначе говоря: по принципудругодоминантности[353]. Тогда мы сможем преодолеть в себе нашу половинчатость и ущербность и обретем самопосвященность всем безусловно ценностным смыслам совершенствования и восхождения, ведущего в незавершимую перспективу, к преодолению относительного и торжеству непреходящей правды Диалектики.

Из всего сказанного вытекает необходимость-правда, выявимая лишь при свободно-добровольном ее приятии, в том, чтобы ближайшие к ситуациям, окружающим человеческую индивидуальность повсюду в обществе, культурные нормы были бы подчинены абсолютным ценностным критериям — критериям абсолютной укорененности и плодотворности человека в Универсуме. И это подчинение должно иметь претворение не где-то лишь вне и вопреки структуре личностного мира и его внутренним, собственным достояниям, а именно внутри и благодаря действенному присутствию и неотступному совестному контролю, совестному суду, творимому изнутри личностного мира. Иначе говоря, объективно сущая, но никогда не данная явно универсальная иерархия, венчаемая абсолютными, высшими ценностями Истины и Добра, Красоты и Общительности глубинной — эта иерархия должна быть представлена также и внутри личного мира, как ему самому неотъемлемо присущая. Правда, эта представленность всегда и неизбежно сопряжена с какими-то своеобразными конкретизациями, имеющими в каждой личности свой уникально неповторимый модифицированный лик-образ, но все-таки сквозь этот малый лик-образ, сквозь здесь-и-теперь претворение всегда должно просвечивать то, что претворяется — всех пронизывающая собой и всеобъемлющая диалектическая сверхгармония совершенствования, в которую зван каждый личностно индивидуальный душевно-духовный голос.

Тогда-то окажется все более явным, что всякая культурная норма — не нечто самодовлеющее, но способ совершенствования всех через посредство озабоченности о совершенствовании каждого.